вафли, пудра и шарфы

❆❆❆

Джину, откровенно говоря, по барабану, как там украшены витрины и насколько ярко сверкают счастливые лица людей. Чхать он хотел на радость остальных, когда самому совсем не до веселья. Джин поминает всех живых и почивших, с особым остервенением полоща Тэхёна. Тэхён хороший. Настолько, насколько хорошим может быть человек, динамящий вот уже второй год кряду. Джину кажется, что знаков было подано предостаточно и в сотню раз больше. Остальным его друзьям кажется, что перекошенная морда и подмигивание обоими глазами — не знаки вовсе. Джин на это думает, что разность мнений — норма любого образованного общества. Так что всё в порядке вещей. Джин скользается, проклинает и себя заодно, ведь никакие тэхёны не виноваты в его тупоголовом выборе обуви. Он обут в мягкие и удобные угги, подбитые искусственным светлым мехом изнутри. В мягкие и удобные угги на отвратительно плоской подошве, что делает каждую обледеневшую неровность на асфальте угрозой жизни. Зато тепло. Ему не до веселья, потому что под ногами гололёд, и Джин правда подумывает шлёпнуться на задницу или встать на четыре кости и как-то так, враскорячку, доёрзать до места встречи. Гладкая плитка на земле — смертоубийство, сущее издевательство и сплошной каток. Джин был бы этому рад, желай он убиться или прихвати с собой коньки и не опаздывай. Опаздывать он начал, ещё выходя из дома; потому что это было за два часа до назначенного, а не за два с половиной, как планировалось. Джин любит приходить заранее. Сильно заранее, если уж на то пошло. И даже то, что до кафе остаётся два квартала, а времени — ого-го сколько, положения не спасает. Джин нервничает, а когда он нервничает, то обязательно ворчит. А ворча, портит настроение другим. В последнем он, конечно, позже раскаивается, но есть ли с этого толк, когда дров уже наломано?.. Ноги разъезжаются. Сверху притрушивает снегом, как сахарной пудрой, и крупицы путаются в треугольниках склеившихся ресниц, полосатом шарфе и помпоне на шапке. За шиворот тоже насыпает предостаточно. Он поднимает ворот молочного плюшевого пальто, которое до одурения жаль портить. План «доёрзать хоть как-то» откладывается до лучших времён.

❆❆❆

Вот так, отчаянно скользаясь и спотыкаясь, Джин дошкрябывает до кафе. Красная вывеска красиво мерцает английскими словами — «Bad Decisions». Джин думает, что единственным дурным решением в его жизни было согласиться на встречу. В такую-то погоду. Впереди маячит ещё одно приключение — плохо почищенные ступени, а потом… А потом Джина как сковородкой по затылку огревают. Почему-то махонький, совершенно неприметный плюсик в общем чате вспоминается только перед местом встречи. Возможно, потому, что Тэхёну такое безликое участие в переписке не свойственно. Оставленное тогда без внимания нетипичное поведение для яркого и шумно тарахтящего, как погремушка, Тэхёна… Сейчас вспоминается очень отчётливо… Он пятится. Впрочем, неважно на причины. Важно, что, переступив порог, он подпишет негласное соглашение торчать не один час подле несносно не видящего в упор Ким Тэхёна. Такого издевательства, без малого — надругательства над собственным достоинством он не выдержит. Не так уж ему и хотелось сюда идти, верно? Да и можно накашлять в трубку извинений, если его вдруг кинутся искать. Притвориться больным, вернуться домой, завернуться в одеяло, скорчиться в позу креветки и страдать себе спокойно, заедая стресс чем-нибудь вкусным. Звучит как идеальный план. Он уже поворачивается корпусом в обратную от проклятущей вывески сторону… Но сзади прилетает острым перочинным локтём, чётко промеж лопаток. — Ой! Привет! — Юнги, запутавшийся в цыпляче-жёлтом шарфе, извинительно похлопывает по спине. Слабо улыбается: — Прости, дружище, я нечаянно, правда. — Из Юнги актёришка, что из Джина представитель овечьих, то есть паршивый, потому в искренности сказанного сомневаться не приходится. Джин открывает рот, чтобы объясниться, но в Юнги на полном ходу врезается Чимин, и они, все втроём, таки валятся наземь, как кости домино — соответствующее звучание прилагается. Джин, растягиваясь около ступеней, слышит странное клацание под ребром. Под чьим ребром, неясно, но звук нехороший. Сверху кудахчут. Пак от природы, Мин — из-за расцветки шарфа. После первой же задушенной просьбы, надушенный, удобно разлёгшийся вверху трёхъярусной пирамидки Чимин вскакивает, поправляет сползшую на глаза пушистую шапку-ушанку, отряхивает себя и Юнги. Джин справляется самостоятельно. Молочное плюшевое пальто спереди идёт грязевыми пятнами. Но Джин только вздыхает. Он, цепляясь за кованые холоднющие перила, поднимается по обледеневшим, плохо почищенным ступеням. Следом, гуськом, как за мамой-уткой, топают по намеченому пути Юнги с Чимином. Вблизи становится видно, что неон первой «i» в названии мерцает, а бордовая (он отгоняет непрошенное сравнение с запёкшейся кровью) краска на кирпичах трескается. По козырьку над дверью вьётся лоза дикого винограда, сейчас, по зиме, высушенная и побеленная снежно-сахарной пудрой. В двери — запотевшее стекло, не закрытое ролетами, а сверху прикреплён венок из еловых веток. Миленько, сглатывает слюну Джин. — Ну же, не стой столбом, — поторапливают сзади голосом Чимина, и Джин отмирает, нажимая на ручку.

❆❆❆

Тепло колет вошедшие носы, уютно поблёскивает воздух. Сверкающие снежинки тают; ткань пальто тяжелеет и темнеет, холод за шиворотом стекает каплями воды вдоль позвоночника. Джин дышит: в воздухе чуть горчит ванилин, пыхтят хлебобулочные изделия, растекается глазурь и щекочет обоняние корица, но сильнее всего пахнет цитрусами и имбирём, а ещё тёплым-тёплым вином. Он дышит и разматывает влажный полосатый шарф. И чувствует, что, кажется, настроение тянется по шкале вверх. Чимин пшикает себе на ладони антисептиком. Теперь разит только спиртом, который перебивает всю ванильную сласть. Джин малость раздосадован. В этот раз не молчит — прописывает Чимину по затылку и чертыхается. Тот пищит как резиновая игрушка, трескает в ответ. Завязывается нешуточная перепалка. Они метелят друг друга мокрыми, закаменевшими ото льда варежками, а это ух какое смертоносное оружие. Юнги, закрывающийся руками и цыпляче-жёлтым шарфом от летящих во все стороны брызг, просит прекратить и — о боже, неужели! — Чимин внемлет. Джин оставляет последний удар за собой. Чимин, мокрый и встрёпанный, повержено падает наземь. Джин думает, что театральные кружки по Чимину плачут горючими слезами. Такой актёр пропадает. — Всё, убил, — стенает с коврика при входе Пак. — Пощады, о Джин Могучий. — Лошпед, — не сдерживается вошедший Чонгук, звеня колокольчиком на двери и вытирая подошву о коврик. Чимин вскакивает, оживая, лезет обниматься. — Не-не, я с лузерами не тискаюсь, — гордо заявляет Чонгук, тряхнув голубыми прядями в тёмных волосах и отклеивая от себя Чимина. Протягивает на вытянутых руках Юнги и ещё добивает вслед: — На, держи, твоё сокровище. Господи, слечь от щелбана, позорище. Чимин нисколечко не обижается. Ну, немножко. И Джин точно знает, что Чимин Чонгуку припомнит. Джин осматривается, засекает Намджуна и Хосока — раньше этих двоих никто не приходит. Они стаскивают недостающие стулья и пуфики, со скрипом сдвигают два столика в один побольше. Чонгук, скоро шмыгнувший мимо вешалок, уже путается под ногами, псевдо-помогая. Чимин дёргает Джина за рукав свитера крупной вязки и тащит за собой. К остальным. Для полной, завершённой картины не хватает только Тэхёна. Этот вовремя не приходит никогда. Джин, усаживаясь, тарабанит пальцами по столу, отбивая нетерпеливый ритм. Бурчит. — Расслабься, дружище, придёт твой ненаглядный, — успокаивающе заверяет Юнги. Чонгук рядом прыскает, Чимин пшикает антисептиком прямо ему в лицо. — Придурошный, — шипит Чонгук, растирая глаза. Матюкается как в последний раз. — Микробный и чёрствый, — отбивает Чимин. Не матюкается совсем. С видом победителя складывает руки на груди. Хосок предлагает не ссориться. Хосок — сосредоточение умиротворяющей ауры и щелчков фотоаппарата на шее, поэтому все послушно скалятся. Милейшая картина. Хосок запечатлевает это на камеру. На какое-то время наступает тишина, они отмаргиваются от вспышки. Намджун как-то очень влюблённо вздыхает, поднимается, предлагая сходить всем за напитками: — Кто что будет? — Я сам, — задирает нос Чимин. Чонгук снова хихикает, и Джин без зазрения совести выдаёт подзатыльник и ему тоже. Мирно продолжает: — Мне какао. С большим количеством взбитых сливок и зефирок. Джин всерьёз намеревается залить сахаром своё будущее горе (имя горя начинается на «Т» и заканчивается на «эхён»), заработать диабет, прописаться в больнице и, возможно, хоть тогда, лёжа серым овощем на койке под капельницой, подержаться за ручки с Тэхёном. Тэхён ведь хороший, он обязательно придёт с цитрусами и букетом свежих цветов — проведать больного… — С сахарным диабетом не ложатся в больницу, Джин, — скромно шепчет на ухо Юнги. — Разве что при смерти. Оно того не стоит, правда. — Я вслух?.. — никто кроме Мина, впрочем, не замечает. Хосок вызывается помочь Намджуну с заказом, плавно скользит к стойке. С фотоаппаратом он не расстаётся, тот болтается из стороны в сторону подобно маятнику. Намджун, не разбирающийся в видах и тонкостях, с его «Кофе. Просто кофе» был ночным кошмаром всех бариста. У бедняжки за стойкой, с перекошенным бейджиком на униформе, уже сдавали нервы. Хосок поспевает вовремя. Он что-то шепчет на ухо Намджуну, и тот загорается: — Да, точно. Глинтвейн, пожалуйста. — Какой именно глинтвейн? — с поразительным спокойствием (смирением) в голосе переспрашивает бариста, у него дёргается глаз. У Намджуна тоже. Хосок вздыхает и оглаживает его плечи. — Я знаю, это трудно, но ты справишься. Намджун дышит под счёт, потом приветливо — и совсем не кровожадно! — улыбается и задаёт вопрос: — А какие есть? Бариста набирает полные лёгкие воздуха и-и-и: — Классический, белый лимонный, клубничный, чешский, дымный, клюквенно-малиновый, ромашковый, мятный, яблочно-ванильный, облепиховый, абрико… Хосок машет рукой. Прерывает словесный понос. — Мы будем классический, спасибо… Дальше Джин не вслушивается, только посмеивается тихонько. Чимин вприпрыжку бежит к бариста, как только оттуда отходят Хосок с Намджуном, заказывает чай, просит налить половину его собственной термокружки. Чимин начитался множеством энциклопедий про болячки, не понял ни слова, но очень испугался. Стал мыть руки дважды и таскать с собой антисептики. А ещё — свою персональную «безбацильную» кружку. Её он и протягивает бариста, который уже и не знает чего ожидать от разномастной компашки. Чимин не отходит ни на шаг, наоборот — беззастенчиво перелазит барную стойку, вставая бок о бок с бариста и заглядывая под руку. (Юнги из-за столика что-то ревностно шипит). — А вы не хотите надеть перчатки? Бариста вздыхает: — Где я вам их возьму? Чимин зажёгся. Метнулся к вешалке-треноге, там висела и его сумка тоже; покопался, достав зип-пакетик. А внутри одноразовые перчатки. Довольный собой, он вручает пакетик бариста. Забирает заказ и за столиком, выуживая из кармана флягу, доливает что-то явно спиртное до полного. Закрывает и встряхивает. — Ром? — любопытствует Чонгук. — Виски, — поправляет Чимин, цедя напиток и довольно жмурясь. — Хорошо обеззараживает изнутри… Клешню убери. Чимин шлёпает по протянутой к фляге Чонгуковой конечности. Прищуривается, сёрбая из термокружки: — Или ты уже не брезгуешь контакта с «лошпедами»? — Ой, да ладно тебе, не будь таким злопамятным, — Чонгук тянется сильнее, ложась на столешницу грудью. — Не жадничай, дай глоточек. Чем всё заканчивается, Джин не замечает. Приходит горе. Оно кареглазым вихрем влетает в двери, звеня колокольчиком, опрокидывает пару стульев, пробираясь к их столику. Чуть не сшибает Джина с ног, выбивает воздух из лёгких, проезжается носом по щеке и вздёргивает со стула, кружа вокруг своей оси. Горе-Тэхён. Джин смиренно обмякает в объятьях. Когда бы ещё такое счастье выпало. Тэхён громкий. Он почти кричит, здороваясь с остальными. И Джин довольно отмечает, что никого так же Тэхён не тискает. Он приземляется по правую сторону от Джина, рядом с Намджуном, и сразу заходится трещать, как погремушка. Извиняется за опоздание, жалуется на пробки, пересказывает события последних двух недель. И даже несмотря на то, что всё это было сотню раз рассказано в общем чате, Джин слушает очень внимательно. Шикает на Чонгука, пытающегося перебить. На Чонгука, ведущего себя как спермотоксикозный подросток и язвительно цепляющегося ко всему живому. И смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит. На Тэхёнов рубиновый после улицы нос, на узловатые длинные пальцы, на пушистую и электризующуюся шапку волос, вьющиеся завитки которых лезут в рот, нос и глаза. И ловит поразительно тёплый взгляд в ответ. Немигающий и тёмный. С лучиками у уголков. Он не замечает, как ножки стульев снова начинают шаркать, отодвигаясь. Как собственный стакан с какао опустевает, взбитые сливки высасываются через трубочку, а оставшиеся на дне зефирки съедаются. Как Чонгук, живущий дальше всех, торопится к вешалке, набекрень натягивая куртку, машет всем на прощание рукой и голубыми прядями в тёмных волосах. Как Чонгук, оставляя за себя деньги, понимающе улыбается. Не замечает, как воркуют Хосок с Намджуном, на пару потягивая тёрпкий, сладко-пахнущий классический глинтвейн, и перешёптываясь, склонившись головами друг к другу. Как Чимин ещё с сотню раз пшыкает антисептиком и бегает мыть руки. Как Юнги мягко лезет к Чимину под кофту, как переползает к Чимину на колени, обнимая поперёк и устраивая подбородок на плече. Очухивается от смешка рядышком, под боком, у самого уха. — Хэй, Джинни? Горе-Тэхён, обвивающий руками сзади, точно приводит Джина в чувство. Он щекотно трётся электризующимися волосами о щёку, и заряды покалывают кожу. Джин чувствует, что заливается краской, машет головой, скрываясь за плотным туманом кудрей, и что-то мямлит. Уже не ворчит и не бурчит. Теряется во времени и теряет своё недовольство. — Мы расходимся, Джинни. Не хочешь прогуляться? — Чимин? Юнги? — Джин будто пьян, хотя уверен, что не пил ни капли спиртного. Слова не связываются в предложения. В голове визжит сирена и мелькает «SOS». Дребезжат руки, мелко трясутся. — Вы с нами?

❆❆❆

Но Чимин с Юнги только хитро перемигиваются и отбрехиваются смертельной занятостью. Намджун и Хосок сперва кивают, не улавливая тайных знаков остальных, но потом получают смс-ку от прямолинейного Юнги на мобильник «Пусть прогуляются вдвоём», которую краем глаза подмечает Тэхён, и тоже увиливают от прогулки. Тэхён остаётся более чем доволен своими друзьями и делает мысленную пометку прикупить им чего-нибудь приятного на Новый год. Пока что всё идёт по плану. Они разбредаются кто куда, обещая встретиться на этом самом месте в это же время через несколько недель. Это традиция: собираться пару раз в месяц, рассказывать о новом, напитываться энергией, проводя несколько размерянных и разморенных часов вместе, и возвращаться к обычной жизни. Их столик это островок безопасности и комфорта, а они — генераторы хорошего настроение друг для друга. Тэхён радуется, что у него такие понимающие друзья. Он чуть сбавляет обороты и скорость передвижения, боясь налажать.

❆❆❆

Когда за ними звенит входной-выходной колокольчик, а Тэхён спокойно переплетает пальцы в перчатках, Джин начинает подумывать, что это сон. Очень хороший, просто замечательный. Что, возможно, ради этого стоило приходить сегодня. Кофейня остаётся за спиной. По углам мигают огоньки подсветки, в проулках царствует полумгла. Джин трескуче улыбается, с призвуком ломкого сердца. Уголки губ упрямо натягиваются, а внутри всё крошится. Гладкая плитка на земле больше не кажется «смертоубийством», а мягкие и удобные угги теперь на обычной, совсем не «отвратительно скользкой» подошве. Ему уже нет дела до внешних раздражителей, потому что внутри творится куда больший кавардак. Джин отмораживает пальцы второй руки, не пряча кисть в карман молочного плюшевого пальто, и морозит какую-то глупость. Но Тэхён искренне смеётся. И Тэхёнов смех похож на сахарную пудру, что сыпется с неба. Не кристаллы сахара и не песок, потому что они острые и колкие, крупные и чешут рифлёное нёбо. Он похож на что-то мелкодисперсное, невесомое, воздушно-сладкое, на грани приторности. И Джин думает, что не слышал ничего прекраснее. Тэхён щёлкает его по носу. Джин икает. Тэхён заправляет кудрявые Джиновы волосы за уши. Раз за разом те выскальзывают из-под шапки и завитками лезут в глазницы. Джин гикает, самую малость хрипит. Тэхён, утомившись бороться, оттесняет его в нишу здания, где не так задувает ветер, стягивает рывком шапку. Вяжет на затылке снятую зубами с запястья резинку, а выбивающиеся (из «модной причёски, ничего ты не понимаешь») пружинистые спирали, балуясь, накручивает на пальцы кольцами. Нахлобучивает шапку обратно, треплет помпон («совершенно дурацкий»), плотно запахивает пальто, поправляет полосатый шарф, и, довольный проделанной работой, вновь сплетает пальцы в замок. И проезжается мёрзлыми губами по тыльной стороне ладони. Джин икает ещё разок, округляя глаза. И думает, что пора просить его ущипнуть. Сон затягивается непозволительно долго. Сердце покрывается сеткой трещин. Джин откалывает ещё одну глупейшую шутку, а вместе с ней — кусок сердца. А потом замолкает, решившись. И всё летит в тартарары. Он смы́кает их сплетённые пальцы. Расплетает замок. Отступает. И выпаливает: — Ну сколько можно, Тэхён? Издеваешься, да? Не видишь разве, что нравишься мне? Тэхёнова мечтательная улыбка слетает враз, он тянет «О нет». Стягивает перчатку, чешет рубиновый нос. Признаётся: — Ты всё испортил. Джин делает ещё один шажок назад, глубоко зарываясь в полосатый шарф. Сердце, со сколами, в груди ёкает, холодеет, покрываясь льдом, и скользит меж остальных органов в пятки. Сердце примерзает к ступням. Но всегда внимательный Тэхён ничего не замечает. Он прячет руки в карманы пуховика, странно тянет уголки губ вверх, складывая лучики в уголках тёмно-тёплого взгляда. Улыбается… Улыбается?! — Какого чёрта, Тэхён? — его хватает только на усталость. — Я должен был сказать это первым. Признание, имею в виду. По плану, — Тэхён пожимает плечами. Улыбается ещё шире. У него из глазниц высекаются искры и лезет наружу искренность. — Ты всё испортил. А потом одним слитным движением делает два шага вперёд и, опуская шарф, прижимается губами-ледышками к горячим Джиновым… Кажется Тэхён сперва тыкается мимо, проехавшись по морозной щеке. Кажется, он трясётся. Кажется, жмурится. Точно то, что Джин тоже плохо соображает. Его потрескавшееся и обледеневшее сердце, подобно ярмарочному яблоку, карамелизируется, заращивая все трещины, спаиваясь воедино и возвращаясь на положенное ему место. Он думает, что кофейня-пекарня с пессимистичным названием на вывеске была клёвой, тёплой, домашней, дружественной, по-своему родной; она мурчала кофемашинами и кофемолками; она шарудела печами-плечами, на которых держалась прибыль, и крафтовой упаковочной бумагой. Благоухала зёрнами, сластями и хорошими воспоминаниями. Самыми лучшими воспоминаниями. И ничего не «дурным решением» было прийти туда сегодня.

❆❆❆

Чонгук, злой и пыхтящий как паровоз, вернувшийся в кофейню за забытым телефоном, замирает у автобусной остановки. Щёлкает целующуюся парочку и отправляет в общий чат с весёлым смайликом. «Удалось. Хорошо сработано, ребята». Бросает ещё один взгляд, лыбится как дурачок и уходя скрипит снегом под подошвой шипастых ботинок.