Бабочки в горсти

      Ещё с самой своей юности Лиза наивно думает, что всё, что попадает в её руки — попадает туда исключительно по ошибке. А потому и ладони бледные сжимает с силой, лишь бы только никто не заметил — лишь бы только никто не понял, что она просто самозванка, ненароком занимающая чужое место.

от природы я родился с пустыми руками, и у них в объятьях всегда были только они сами. потирая друг друга от холода в кармане, они не знали, что есть что-то за гранью этой джинсовой ткани.

      Лиза отпускать не умеет: за людей всеми силами держится и сжимает их в ладонях настолько крепко, что иной раз самой становится больно. Она даже спит с крепко сжатыми в кулаки руками — и ни в одном из своих непрекращающихся кошмаров не может набраться сил на то, чтобы наконец разжать ладони.

пустым ладоням было дано обнимать лишь грубо, нервно, с силой, так же как они прижимались друг к другу. только так они ощущали касаний наслаждение, и так было всю жизнь, с самого рождения.

      И всё, с чем Лиза встречается в своей жизни, она сжимает крепко-крепко — лишь бы, как это часто бывает, желаемое не утекло водой сквозь тонкие пальцы. И это не только людей касается: оставляя на полях клетчатой тетради небольшие рисунки, Лиза с силой карандаш держит — из-за чего штрихи выходят гораздо толще, чем хотелось бы; в школе грубо сжимает лямку рюкзака, когда нагло сбегает с доброй половины уроков; и кулаки крепко сжимает тоже, когда в очередной раз ввязывается в бессмысленную драку.

сначала пустые ладошки сжимали мамин палец, потом землю, ветки, игрушки, школьный ранец. и всё, что к ним попадало, они сжимали очень крепко,

      Если же говорить о людях, то по забавной иронии судьбы в руки Лизы всегда попадали лишь те, которых не то что держать! — от которых бежать надо было сломя голову. Но Лиза не бежала: наоборот, прирастала намертво, пускала корни, сжимала ладони бледные.

боясь отпустить, как клетка, ведь в их объятья так редко попадалось что-то хорошее, наполняющее их светом. и поэтому они не понимали, как это — держать и не сжимать это.

***

      Лиза думает, что человек, спрятавший оконную ручку за отвалившейся кафельной плиткой в ванной — настоящий гений современности. Ведь на ночь все окна в доме предусмотрительно закрывают: то ли для того, чтобы ученицы не попрошайничали сигареты у соседей, то ли для того, чтобы от скуки не шагнули вниз с высоты второго этажа — особенно в те дни, когда съёмочную группу отпускают на выходной.       У Лизы в руках небольшой блокнот в твёрдой обложке, подаренный бывшим парнем несколько лет назад, незаточенный карандаш и чёрный ластик. На плечах — потрёпанная олимпийка, прошедшая и огонь, и воду, а ладони, как и всегда, привычно сжаты — причём сжаты настолько сильно, что на обложке блокнота виднеются небольшие заломы.       Нахмурившись, Андрющенко глупо смотрит на ручку — а затем, решив, что живёт она всё-таки один раз, с силой вставляет её в оконную раму и пытается прокрутить. Вот только это не срабатывает — и Лизе требуется как минимум ещё минут пятнадцать для того, чтобы всё-таки понять механизм работы пластикового окна и получить доступ к свежему воздуху; а после ещё минут десять для того, чтобы выбраться на мокрую от дождя крышу и в процессе не перебудить половину притихшего дома.       Когда ванная комната наконец оказывается позади, Лиза стягивает с плеч олимпийку и предусмотрительно кладёт её на наиболее чистый участок крыши — а только потом медленно садится, сжимает в руках блокнот и скрещивает ноги. Впереди виднеются лишь невысокие деревья и небо, усыпанное звёздами — в августе их настолько много, что бессмысленно даже попробовать сосчитать; и поэтому вместо привычного занятия Лиза шёпотом перечисляет названия выученных наизусть созвездий, пока на листке блокнота постепенно вырисовывается образ очередного ночного кошмара.       А ещё спустя минут десять рисунок, кажется, обретает физическую форму, потому что откуда-то из-за спины слышится шорох и недовольное шипение.       — Это моё место, вообще-то.       Андрющенко медленно оборачивается: на краю крыши, едва-едва балансируя на парапете, стоит Мишель — и сердце Лизы пропускает пару ударов в тот момент, когда она, перехватив чужой взгляд, насмешливо наклоняется вбок.       — Здесь невысоко, — бормочет Лиза, отложив блокнот в сторону. — Максимум — руку сломаешь. Будете вместе с Алисой… Гипсом мериться.       Мишель негромко смеётся и, раскинув руки в стороны, ловко спрыгивает с парапета — а затем подходит ближе и укладывается на грязный шифер прямо своей белоснежной футболкой.       — Ты окно не закрыла, — фыркает недовольно. — Палево.       Лиза растягивает губы в улыбке и мысленно радуется тому, что любительницей ночных посиделок на крыше оказалась именно Мишель — а не какая-нибудь Лера или, упаси господи, Захарова. Ведь с Мишель они хотя бы иногда здороваются — обычно раз в пару дней, — а периодически могут позволить себе даже небольшой диалог, тогда как остальные участницы просто предпочитают Лизу игнорировать.       — Как ты нашла ручку?       — Случайно, — Лиза пожимает плечами. — Пошла умыться и задела ногой плитку. Хотела поставить обратно, а там…       — Умыться в три часа ночи? Очень правдоподобно.       Мишель скрещивает руки за головой и упирается взглядом в звёздное небо.       — Расскажешь кому-нибудь?       Андрющенко медленно мотает головой и, посильнее сжав карандаш, заштриховывает рисунок.       — Почему нет? — Мишель чиркает непонятно откуда взявшейся зажигалкой и прикуривает сигарету. — Отличный способ избавиться от конкуренции.       Лиза улыбается и быстро откидывает с лица упавшие волосы, что закрывают обзор.       — Я за честную борьбу.       Мишель смеётся настолько сильно, что давится очередной затяжкой:       — Тогда ты пришла не на тот проект.       Лиза вновь безразлично пожимает плечами, и на какое-то время пространство вокруг погружается в тишину: слышится только лёгкий треск табачной бумаги и успокаивающий шелест листьев. Заполнять неожиданно наступившую пустоту не хочется — и поэтому Лиза молча заканчивает рисунок с помощью привычных грубоватых штрихов, а затем придирчиво оглядывает результат своей работы.       — Что ты там рисуешь-то хоть?       Андрющенко медленно поворачивает блокнот в сторону — Мишель сначала смешно щурится, а затем, вздрогнув, резко садится: с заштрихованного карандашом листа на неё смотрит безобразное худощавое лицо с болезненно впавшими глазницами.       — Это что за хуйня такая? — уточняет она шёпотом.       Лиза усмехается:       — Что-то, что мне сегодня приснилось.       И добавляет неожиданно искренне:       — Я стараюсь рисовать то, что мне снится. Помогает понять, что это всего лишь сон, а не реальность.       — Я-я-ясно, — Мишель медленно кивает. — Но я бы на твоем месте уже головой поехала.       — Так я и так.       Мишель снова смеётся: громко, искренне, и, кажется, совсем не переживая о том, что её может кто-то услышать — а затем затягивается и вновь укладывается спиной на шифер. Лиза кладёт блокнот на край разложенной олимпийки, подтягивает к себе колени и привычно сжимает руки в кулаки так сильно, что костяшки пальцев предательски белеют.       — Ты драться с кем-то собралась? А то я, если что, не умею… — Мишель улыбается и очаровательно морщит нос. — Ну, почти.       — Так я тебе и поверила, ага, — Лиза усмехается. Затем поясняет: — Не обращай внимания. Привычка просто.       — Ладно, — Мишель быстро докуривает сигарету и предусмотрительно прячет бычок в небольшом отверстии в шифере, а после вдруг переводит тему: — Если будешь ещё сюда лазить — не оставляй так ручку, хорошо? А то домой на одной машине поедем.       Лиза мотает головой:       — Не буду. Я же не знала, что это твоё место.       Мишель снова садится и скрещивает ноги, будто бы пародируя одноклассницу — и Лиза в этот момент чётко осознает, что Мишель не умеет сидеть на одном месте дольше пяти минут.       — Дай руку.       — Чего? — Лиза недоумённо поворачивает голову. — Зачем?       — Ну да-а-ай! — по-детски упрямо тянет Мишель.       И противостоять насмешливой просьбе почему-то не получается: Андрющенко боязливо протягивает руку, всё так же сжатую в кулак, и внимательно наблюдает за происходящим. Мишель придвигается ближе и, усевшись ровно напротив, с усмешкой отбивает чужой кулак своим — а когда Лиза непонимающе хмурится, то в который раз за ночь заходится смехом.       — Балда, — фыркает. — Руку разожми.       Лиза мотает головой, а Мишель вместо ответа щекочет кончиками пальцев бледное запястье — и когда Лиза, растерявшись, интуитивно разжимает ладонь, вкладывает в неё невесть откуда взявшийся шоколадный батончик.       — Откуда?..       Лиза глупо рассматривает шелестящую в руке упаковку, а затем гулко сглатывает — отсутствие сладкого в последние две недели вызывает желание сбежать из этого дома как можно дальше.       — Связи.       Мишель сначала подмигивает, затем резко поднимается и, едва устояв на ногах, забирается на парапет — а после, легко сохраняя равновесие, делает несколько широких шагов вперёд.       — Упадёшь же, ну! — Лиза в секунду подскакивает с места и цепляет Мишель за руку. — Аккуратно.       Мишель заливисто смеётся и как-то уж совсем легко высвобождается из крепкой хватки: выдёргивает руку, вновь насмешливо покачивается спиной назад, а за секунду до падения резко спрыгивает прямо на крышу — и как ни в чём не бывало одёргивает задравшуюся футболку. Затем делает шаг вперёд — Лиза в ответ пытается отступить назад, но чужая рука, неожиданно оказавшаяся на её спине, заставляет смущённо замереть на месте.       Мишель протягивает свободную ладонь и с улыбкой щёлкает Лизу по носу.       — Сама не упади.

      ***

      В следующий раз Лиза разговаривает с Мишель через три с половиной дня: цепляет её в коридоре, пока все вокруг готовятся к съёмкам, настойчиво тянет в одну из пустых комнат и плотно прикрывает за собой дверь.       Мишель смешно хмурит брови:       — И что это ты…       — Мне нужен нож, — Лиза тут же перебивает.       — Господи, Андрющенко, — Мишель расслабленно опирается спиной о стену и скрещивает руки на груди. — Ты как будто маньяк.       Лиза отступает назад, медленно садится на подоконник и нервно одёргивает клетчатую юбку, что задирается при каждом неаккуратном движении.       — Мне нужно подстрогать карандаш. Я не могу рисовать, а если я не могу рисовать, то не могу спать. Улавливаешь?       Мишель насмешливо фыркает:       — А что, в доме нет ни карандашей, ни точилок, по-твоему?       — Мне нужен мой, — спорит Лиза. — А если строгать точилкой — получается слишком тонко. Я так уже три раза грифель сломала.       — Допустим, — Мишель кивает. — А я-то здесь при чём?       Лиза фыркает и переходит в наступление:       — А разве не ты мне постоянно в тумбочке сладкое оставляешь?       — Понятия не имею, о чём ты.       Мишель смущённо улыбается и отводит взгляд в сторону, а Лиза пожимает плечами.       — Ну, если это не ты, тогда…       — Да ладно, ладно! — Мишель кивает. — Я принесу.       Андрющенко победоносно улыбается — Мишель в ответ подходит ближе, снимает со своей рубашки какие-то странные очки с красными линзами и с крайне серьёзным видом надевает их Лизе на нос. Затем опирается ладонями о подоконник — по обе стороны от одноклассницы — и как-то уж совсем нагло подаётся вперёд.       — Только я работаю по бартеру, — ухмыляется. — Подумай о том, что сможешь дать мне взамен, ладно?

***

      И Лиза правда думает, вот только ничего, кроме умения рисовать странноватые картинки, у неё нет; и поэтому царапает на маленьком листке бумаги то, что ей приснилось на днях — плакучую иву и повешенного на её ветке человека. Жизнерадостного в этом, конечно, мало, но Лиза почему-то уверена, что Мишель оценит — даже если поначалу в шутку назовёт её маньяком.       Но когда Андрющенко приходит на место, то понимает, что, кажется, опоздала: окно в ванной комнате плотно закрыто, а за кафельной плиткой виднеется лишь небольшое отверстие, в котором ничего, кроме паутины, не обнаруживается. Лиза отряхивает руки, ставит плитку на место и расстроено выдыхает — а только лишь спустя пару минут придирчивого осмотра помещения понимает, что Мишель, оказывается, гораздо хитрее, чем думалось на первый взгляд.       Из окна чувствуется еле уловимый ветерок: Андрющенко, прищурившись, замечает, что через отверстие в странной металлической детали продет шнурок от кроссовка — а после с улыбкой скребёт ногтями по оконной раме.       — Не шурши, — Мишель распахивает окно и протягивает Лизе руку, помогая забраться на крышу. — Весь дом перебудишь.       Андрющенко послушно хватается за чужую ладонь и сжимает её с такой силой, что Мишель болезненно дёргается.       — Да держу я тебя, — смеётся она. — Чего ты вцепилась?       А когда Лиза наконец ступает на черепицу, Мишель надевает петельку шнурка на длинный гвоздь, торчащий у края крыши, и ловко прикрывает окно. Андрющенко медленно переводит взгляд вниз и громко смеётся — у Мишель на одном из кед благородно отсутствует шнурок.       — Ты… — Лиза упирается ладонями в колени, пытаясь перестать смеяться. — Ты, бля, потрясающая просто! Как ты до этого додумалась?       Мишель удивлённо хмыкает:       — Чего?       А затем, будто опомнившись, выдаёт наглое:       — Ловкость рук…       — И никакого мошенничества, ага, — продолжает Лиза. — Но если серьёзно — это гениально.       Мишель с улыбкой пожимает плечами и делает пару шагов вперёд, а затем снова запрыгивает на ограждение.       — Перестань так делать, — ворчит Лиза. — Пожалуйста.       — Ну уж если пожалуйста…       Мишель хохочет и плавно отклоняется назад, но в последний момент всё идёт не по плану: на лице её мелькает секундная паника, а Лиза дёргается вперёд и чудом успевает схватить Мишель за руку — но та вдруг снова смеётся и наигранно падает в чужие объятия.       — Ты совсем? — шипит Лиза.       — Чуть-чуть, — Мишель пожимает плечами и отступает на пару шагов назад. — Держи.       Андрющенко медленно выдыхает: сердце стучит с такой силой, что впору бы обратиться к врачу, а сжатые в кулаки руки нещадно дрожат — Мишель, заметив это, насмешливо склоняет голову.       — Волнуешься?       Лиза, нахмурившись, забирает у Мишель канцелярский нож и отводит взгляд в сторону.       — Я бы за любого человека волновалась в такой ситуации, — бурчит Лиза, стягивая с плеч неизменную олимпийку.       Мишель позволяет себе крайне неосторожный взгляд: рассматривает на удивление сильные плечи, кривит губы в ухмылке и внимательно разглядывает многочисленные татуировки — Лиза в ответ старательно делает вид, что ничего не замечает.       — Спасибо, — бормочет Лиза как ни в чём не бывало, когда вновь кладёт куртку на более-менее чистый участок крыши. — Откуда взяла?       Мишель пожимает плечами и привычно укладывается на засыпанный прошлогодними листьями шифер:       — У Даши попросила. Иногда можно просто… Попросить, знаешь?       Андрющенко недовольно фыркает и достаёт из кармана карандаш, а блокнот вдруг протягивает Мишель.       — Там на последней странице… Больше мне нечего предложить на обмен.       Мишель тут же тянет руки к блокноту и удивлённо хмыкает, а когда наконец видит рисунок, то бормочет тихое: «Ничего другого я от тебя и не ожидала».       Лиза смеётся и пожимает плечами, а Мишель медленно переворачивает листы в попытке рассмотреть другие рисунки.       — Можно же? — спрашивает она уже на третьем.              — Так ты и так смотришь, — Лиза подтягивает к себе ноги и привычно обхватывает колени. — Чё толку спрашивать?       Мишель усмехается и, пока Лиза рассматривает августовское небо, мысленно пересчитывая бесконечное множество звёзд, внимательно изучает чужие кошмары.       — Жутко, но красиво, — резюмирует она через пару минут. — Ты неплохо рисуешь.       Лиза кивает, сбившись на девяносто девятой по счёту звезде:       — Последний можешь забрать. Я же тебе рисовала.       Мишель не спорит: аккуратно вырывает рисунок, бережно складывает его в четыре раза и кладёт себе в карман — а Лиза тем временем выдвигает лезвие канцелярского ножа и также аккуратно строгает сломанный грифель.       — Почему ты всегда так делаешь? — вдруг спрашивает Мишель.       Лиза непонимающе поворачивается, а Мишель жестом показывает на её руки: одна с силой сжимает канцелярский ножик, а вторая грубо держит карандаш у основания.       — Привычка, я же говорила, — Андрющенко пожимает плечами. — Бесплатный психолог, к которому я однажды ходила, сказал, что это признак подавленной агрессии. У меня с детства так.       — Странно. С людьми также?       Только вот ответа Мишель не дожидается: недоверчиво фыркает и, видимо, окончательно обнаглев, укладывается головой Лизе на колени — а Лиза тут же замирает, словно пойманный врасплох сурок.       — Ты что делаешь?       — Не придуривайся, — Мишель ёрзает, укладываясь поудобнее. — Ладно?       И Лиза, кивнув, отводит взгляд в сторону — просто потому что понимает, что с Мишель такое поведение не прокатит. Она, на самом деле, всё прекрасно осознала ещё в тот момент, когда наутро после ночной встречи обнаружила в своей тумбочке контрабанду в виде шоколадки — а сегодняшнее поведение Мишель только лишний раз всё подтвердило.       — С людьми также? — переспрашивает Мишель спустя несколько секунд неловкой тишины. — Тоже держишь?       Лиза удивлённо дёргает бровями и, испугавшись неожиданной откровенности вопроса, отводит взгляд в сторону. Мишель смотрит на неё снизу вверх: с интересом разглядывает надпись на шее, забитые цветами-автоматами ключицы и до неприличного растянутый ворот майки — а затем протягивает руку и с усмешкой пытается коснуться пальцами подбородка. Андрющенко в секунду перехватывает чужое запястье и с силой его сжимает — Мишель в ответ громко смеётся.       — Не перегибай, — бурчит Лиза предупреждающе.       — Значит, держишь, — с умным видом резюмирует Мишель, не обращая внимания на строго сведённые брови. — Зачем?       Лиза тяжело выдыхает и с усилием разжимает руку:       — Да не знаю я. Чего пристала-то?       — Просто так не прикольно, — Мишель фыркает и, как только Лиза отпускает её запястье, с улыбкой щёлкает одноклассницу по носу.       — А как тогда прикольно?       Лиза опирается ладонями о крышу и насмешливо смотрит на Мишель — та смеётся и ловко сдувает с лица упавшие волосы.       — Прикольно отпустить, — улыбается она. — И убедиться, что человек никуда не уйдёт.

***

      И эта простая мысль садит в голове Лизы зерно сомнения: она полночи вертится в кровати, сжимает-разжимает руки и никак не может уснуть — а когда наконец засыпает ближе к рассвету, то видит Мишель во сне. Точнее, не Мишель, а, наверное, одну из её реинкарнаций — ярко-синюю бабочку в поле, полном ржи, — и наивно тянет вперёд свои сжатые в кулаки ладони, но натыкается только на испуганный шелест крыльев и виднеющуюся впереди пропасть.

и однажды моим ладоням приснился сон про мотыльков в поле, они кружили роем и не испытывали ни наслаждения, ни боли.

они были совершенны, и поэтому ничего не желали, и мои руки играли с ними, брали в ладони, но не сжимали.

      А затем, оглядевшись, понимает, что бабочек вокруг гораздо больше, чем звёзд на небе — уж точно не девяносто девять, — и что только одна из них упрямо вьётся рядом, всё пытаясь дождаться, пока Лиза наконец разожмёт свои ладони. Лиза боится доверять — боится до банальной дрожи в коленях, — но при этом всё равно медленно протягивает руку и несмело улыбается.       Где-то в районе запястья чувствуется невесомое касание чужих пальцев.

      ***

      Просыпается Лиза вновь с крепко сжатыми в кулаки руками, но при этом с глупой улыбкой на лице — и ещё пару минут бездумно рассматривает верхний ярус кровати, мысленно пытаясь отговорить себя от идеи сорваться с места и рассказать обо всём Мишель. Вместо этого она тянется к блокноту и, силой заставив себя разжать руки, оставляет на странице маленькую зарисовку своего сна — маленькую и невесомую, едва-едва касаясь грубым грифелем листа.

ночь прошла, прошли игры, сон растаял и только ощущение трепещущих крыльев в ладонях оставил. и я себя заставил разжать ладони поутру, и этими же руками написать для себя самую важную сутру.

      Но с непривычки это оказывается слишком сложной задачей: Лиза несколько раз стирает чересчур толстые штрихи, сдувает с рисунка остатки резинки и хмурит брови — а в конце-концов переворачивает лист и почти без сожаления начинает заново. Горсть бабочек в ладони приобретает свои привычные формы только спустя минут сорок — и когда съёмочная группа объявляет общий сбор, Лиза с улыбкой прячет блокнот в тумбочке, пообещав себе рассказать об этом Мишель вечером.

      ***

      Вот только церемония выгона, о которой Лиза благополучно забыла, вносит небольшую корректировку в её планы — и поздним вечером Андрющенко скромно сидит на пластиковом стуле рядом с Мишель, пока та кусает губы и нервно заламывает пальцы.       — Всё хорошо будет, — Лиза медленно протягивает дрожащую руку и едва-едва гладит Мишель по почему-то разбитой коленке. Усмехается: — Когда успела-то?       — Вчера, — Мишель упирается взглядом в землю. — Когда ты ушла.       — Не надо было тебя оставлять, — со всей возможной нежностью шепчет Лиза, пока команда вокруг готовится к съёмке.       Мишель заинтересованно поворачивает голову и, кажется, моментально забывает обо всех своих переживаниях.       — Ну так не оставляй.

о том, что есть то, что для счастья не требует крепкого сжатия, где счастье есть уже просто желать его. и с тех пор, ничего не беря в свои пустые ладони, я мечтал собрать в горсть тех мотыльков с того поля.

      Лиза хмыкает и вновь сжимает в кулаки ладони, думая о том, что у Мишель всё как-то слишком просто — а затем растягивает губы в улыбке и, наклонившись, шепчет.       — Если сегодня не вылетишь — расскажу тебе кое-что. И покажу.       — Многообещающе… — смеётся Мишель. И добавляет с ухмылкой: — Теперь-то уж точно не вылечу.

***

      Мишель держит слово — а ещё держит в своих холодных руках чужие запястья, пока Лиза недоверчиво рассматривает искрящиеся смехом тёмно-карие глаза напротив. У Лизы на коленях потрёпанный блокнот, а у Мишель слегка задравшаяся клетчатая юбка и пачка сигарет рядом; у Лизы привычно сжатые руки и искусанные после обошедшего стороной выгона губы — а у Мишель ледяные пальцы, которыми она на удивление ласково гладит россыпь вен на тонких запястьях, и подозрительно сбитое дыхание.       — Что там у тебя? — шепчет Мишель. — Показывай.       Лиза осторожно высвобождает руки и открывает блокнот на последней странице.       — Мне уже давно не снилось ничего нормального.       И добавляет, пока Мишель внимательно рассматривает рисунок:       — Я думаю, что дело в том, что ты вчера сказала.       — Красиво, — Мишель проводит кончиками пальцев по неровному контуру и улыбается.       — И символично.       Мишель закрывает блокнот и протягивает его Лизе:       — О чём ты?       — Не придуривайся, — фыркает Лиза.       Мишель громко смеётся и тянется к пачке с сигаретами, но Лиза в последний момент перехватывает её запястья и склоняет голову. Мишель замирает — понимает, кажется, что так просто соскочить с темы не получится; а затем плавно подаётся вперёд.       — Что?       — Думаешь, это реально сработает? Ну…       Лиза давится своими резко вспыхнувшими чувствами и через силу разжимает ладони — на запястьях Мишель виднеются еле заметные красные следы.       — Извини.       — Всё нормально, — Мишель смешно трясёт головой. — И да, я правда так думаю.       Лиза пожимает плечами и опускает голову, а Мишель, усмехнувшись, пальцами приподнимает чужое лицо за подбородок.       — Того, кто на самом деле хочет быть рядом, держать не нужно, — на удивление серьёзно выдаёт Мишель.       Андрющенко вздрагивает: ощущение холодных цепких пальцев на подбородке посылает по позвоночнику уже давно забытое чувство необходимости и болезненное желание касаться.       Лиза сглатывает:       — И ты, типа… Хочешь?       После чересчур откровенного вопроса Мишель тут же становится самой собой: заходится смехом и переводит взгляд на ночное небо.       — Сколько ты в прошлый раз насчитала?       Лиза криво улыбается: и когда только Мишель успела подметить эту её странную привычку?       — Девяносто девять.       Мишель смеётся снова, привычным движением убирает с лица волосы и плавно подаётся вперёд, едва касаясь губами чужих губ.       — Сто.       Лиза думает, что поцелуй с Мишель на вкус как звёзды; и с силой сжимает в руках блокнот, пока Мишель целует её так, словно они знакомы маленькую вечность — осторожно, медленно и до кома в горле правильно. Лиза боится Мишель касаться — хоть и хочется так, что кончики пальцев покалывает от нетерпения, — боится её целовать и даже дышать, кажется, тоже боится; Мишель отстраняется и мягко смеётся.       — Дай руки.       Андрющенко боязливо протягивает лишь одну ладонь. Мишель хмыкает, но ничего не говорит — только с улыбкой щекочет чужое запястье, а когда Лиза снова на это ведётся и разжимает руку, переплетает их пальцы.

и в длинных поисках, расслабив руки через волю, средь можжевел я нашёл тебя.

ты оказалась тем полем.

      И целует снова.

***

      сколько-то там лет спустя.

      Лиза сидит за большим круглым столом, сложив ногу на ногу. В руках у неё не так давно купленный скетчбук с плотными акварельными листами, тонко заточенный карандаш и бессменный ластик; на лице — расслабленная улыбка, а внутри — безусловная любовь, взращённая прожитыми вместе годами.       Любовь к девушке, чей силуэт постепенно вырисовывается на листе — и к девушке, которую ни капли не поменяло время. Мишель нагло сидит на дорогущем кухонном гарнитуре, купленном ещё, кажется, её прадедушкой, беспечно болтает ногами и качает головой в такт негромко играющей музыке. На плечах у неё висит олимпийка, всеми правдами и неправдами выпрошенная у Лизы, в одной руке — лопатка, которой она периодически помешивает что-то, едва ли похожее на еду, а в другой — телефон с кучей одновременно открытых диалогов.       Андрющенко усмехается и возвращается к рисунку. Аккуратными штрихами пытается передать сотни тысяч посчитанных звёзд, что отражаются в карих глазах каждый раз, когда Лиза Мишель осторожно касается, бесконечное множество искренних поцелуев на крышах и кучу отпущенных во сне бабочек; а ещё безмерную нежность, на которую, как Лизе поначалу казалось, они обе не были способны, безусловное доверие, к которому они шли невыносимо долго, и умение сжимать ладони лишь тогда, когда это болезненно необходимо.       Лиза откладывает в сторону блокнот и заинтересованно наблюдает за Мишель: та ловко спрыгивает с гарнитура, вооружается лопаткой и боязливо подходит к сковородке, что агрессивно шипит и стреляет перегретым маслом. На лице сама собой растекается улыбка: Мишель, абсолютно невыносимая в своей дурашливости, с каждым днём вызывает у Лизы всё более тёплые чувства — и совсем иногда невесомое желание её прибить.       Руки смыкаются на чужой талии, а голова привычно укладывается на плечо — Мишель вздрагивает и, рассмеявшись, отставляет сковородку в сторону.       — Я тебе колокольчик на шею повешу, — фыркает. — Напугала.       Лиза в ответ смеётся тоже и кончиками пальцев гладит чужие ладони — к умению выражать свои чувства с помощью прикосновений она шла непозволительно долгое количество времени. Мишель резко разворачивается, затем делает шаг вправо и вжимается спиной в гарнитур — а после тянет Лизу на себя и плавно целует, заставляя её забыть и о рисунке, и об ужине, и вообще обо всём на свете. Андрющенко отстраняется первой и, прищурившись, смотрит в приоткрытое окно, за которым почему-то белыми хлопьями валит снег — но Мишель нагло тянет Лизу на себя за подбородок и целует снова.       — Погоди ты, — Лиза смеётся и отстраняется снова, а в ответ на разочарованный выдох насмешливо целует Мишель в нос. — Там, кажется… Пойдем со мной.       И, осторожно взяв Мишель за руку, ведёт её за собой — а затем тянет на себя дверь частного дома, который они с Мишель на пару августовских недель отвоевали у родственников, и замирает.       — Ты чего там увидела?       Лиза смеётся и, обогнув Мишель со спины, дрожащими ладонями осторожно прикрывает ей глаза. Мишель фыркает и быстро-быстро моргает, а Лиза дёргается от уже знакомого ощущения из сна, что впервые приснился ей на проекте — и только в эту секунду окончательно понимает, что той странной ночью Мишель была права.

      а мотыльков роем оказались твои ресницы,

которые, не прекращая дивиться, я прикрываю.

      Что Мишель вообще во всём была права — и что довериться ей однажды было, кажется, лучшим решением в жизни. Лиза медленно убирает руки и, переместив их на талию, мягко обнимает Мишель со спины — а Мишель в ответ смеётся так громко, что, кажется, будит даже мирно дремлющую в будке овчарку.       — Снег, серьёзно?       Мишель доверчиво прижимается к Лизе спиной, пока хлопья абсолютно нелогичного в августе снега тают прямо в воздухе, не успев даже коснуться земли.       — Зимовать поедем в Тай, — бурчит Мишель недовольно. — Ничё не знаю.       — В прошлом году там были, — Лиза утыкается носом в чужую шею. — Я люблю зиму.       Мишель тяжело выдыхает:       — Ла-а-адно. Но только в качестве исключения.       Лиза с улыбкой ведёт руки ниже, переплетает свои пальцы с вечно холодными пальцами Мишель и оставляет мягкий поцелуй в созвездии родинок на шее. Мишель с готовностью оборачивается, дурашливо цепляет Лизу за ладонь и тянет на себя, а босыми ногами ступает прямо на землю. Андрющенко ворчит что-то неразборчиво, но давится своими словами в ту же секунду, когда Мишель мягко её целует — всё так же осторожно, легко и до сбитого дыхания правильно.       И даже спустя кучу пройденных лет — а иногда кажется, что и жизней, — поцелуй с Мишель ощущается как искрящиеся той августовской ночью звёзды.