Анаста - воскресшая

однажды увидев тебя во сне, я знала что ты прибудешь, не знала лишь кем, и когда ты мне будешь прислан… минуты, года, века, это то что присуще людям для нас, нестареющих ведьм, течение лет лишь числа упрямый и строгий взгляд, и шрам на щеке полоской, короткие волосы, желтые словно мед я снова и снова рисую тебя в набросках, хорошие ведьмы задолго до смерти знают, кто их убьет мне вовсе не страшно, ведь смерть это только имя путей уводящих дальше, метафора, смена фаз, да, мы оставляем на прежней дороге своих любимых, однако, когда-то после они догоняют нас я также встречаю весну, и на зиму ставлю вина, в моем отдаленном жилище блаженно и тихо летом, сменяются времена, правители, пахнет дымом, на грядках прижились заросли златоцвета я грею очаг и гуляю по грязным весенним тропкам, сижу под развесистым дубом, рисуя в своем альбоме, лечу рассеченную лапу голодному злому волку, ловлю пожирневшую к осени рыбу в речном затоне с рекой мы дружны, я пою ее сладкой водой из залетной тучи, и она мне однажды отдаривается с лихвой — лодка, корочкой льда заторможенная у излучины в ней ребенок — младенец — замерзший, проклятый, но живой в избе рассмотрела — девочка, грела, закутав в тряпки ходила просить молока у диких кобыл за лесом, отпаивала по капле, она улыбалась сладко, у ведьм не бывает детей, и мне было интересно смеялась она охотно, но плакала впрочем тоже проклятье снималось тяжко, хоть сил мне всегда хватало я собственной кровью чертила руны на нежной коже покрыв ее плотной вязью, до ряби в глазах, красно-буро-алой кровь ведьмы большая сила, коль отдана добровольно смешать с невесомой слезой от бесплотной мары, цвет папоротника, алмаз с заточённой молнией… было больно, но я сотворила зелье, и им заперла проклятье в хрустальном шаре мы прожили зиму, нежданно холодную не по здешнему, из битых знакомцем-волком зверей я справила ей одёжку я выбрала имя Анаста — по древнему значит воскресшая, она научилась ползать, бурчит, и грызет ладошки затем наступило лето, мы вместе ходили в поля за льном, она научилась ходить, косолапит и держит меня за платье срезая белесые стебли, думаю об одном где спрятать заснувшее злое, больное ее проклятье? и я ухожу в ущелье, оставив ее средь мавок, моих подруг, там проклятый шар укрываю средь каменных злых иголок и кровью своею рисую охранный надежный круг — никто посторонний не ступит сюда ногою как-будто во сне пролетает шесть или семь безнадежно прекрасных лет, и светлые пряди белеют в мел, выгорая на солнцепеке Анаста умеет плавать, ходить за клюквой, варить обед свистит через дырку от зуба, на коленках кровоподтеки… одиннадцать или двенадцать? мне плохо дается время а ей хорошо дается ведьмовская сила, сродни забавам, в ладони ее легко прорастает сухое семя, и звери ложатся ей в ноги приникши к травам пятнадцать-шестнадцать… мы ловим ветра на плато, в глазах мелкий мусор, в ушах бесконечно воет внезапно срываясь, один из ветров крадет у нее платок, и это внезапно лишает меня покоя хорошие ведьмы задолго до смерти знают, кто их убьет листая наброски я гладила пальцами узкий шрам дочь пахла грозой и медом, пыталась понять, что меня гнетет меня беспокоил платок, доставшийся мстительным злым ветрам почти восемнадцать… а может быть рядом с тем… тревога росла также быстро, как моя дочь я снова и снова ложилась в свою постель, не зная, быть может сегодня последняя наша ночь тот кто придет убивать, не пощадит ее, даже если просить у ведьмы полно дорог, их не спрятать и не отнять моей крови хватило, чтоб дать ей волшебных сил, её силы не хватит пройти по моей дороге, догнать меня время стонет, оно на исходе, и значит пора решаться хорошая ведьма знает, когда ее час приходит, и я закалила сталь, и колола кинжалом бревна до боли в пальцах, я не отдам ее, черт с ним, пускай приходит стук дверной ломает однажды нашу домашнюю тишь открывая дверь, за спиной я держу клинок, весь покрыт от плеч до бровей веснушками, яркоглаз и рыж на пороге юноша, он сжимает нервно в ладони цветной платок улыбается… я не смогла убить, потому что ждала другого потому и впустила, и он, протянув моей дочке платок, любовался ею и Анаста смеялась, счастливо, бестолково только вот ощущенье беды безнадежно легло на шею он явился один, я спросила, будто бы между прочим и глаза и мысли его светлы и прозрачны, как древние янтари я смотрела и радовалась за него и мою дорогую дочь — ведьма видит, когда чье-то сердце огнем горит он остался снаружи ночью и нежно свирель шептала, и Анаста под утро сбежала через окно отсиял рассвет, мы лежали вдвоем с кинжалом, время замерло тонкой нитью с кучкой налипших нот возвернулись под вечер, испуганные, пустые, удивленные, юные, в черной и крохкой пыли я смотрела на них, и кровь в моих венах стыла эти дети… мне становится ясно, где они были… моя девочка пахнет проклятьем, кровь из ссадины на лице я сажусь на колени, отбросив ставшую теплой сталь, за нее я платить готова высочайшей из всяких цен тот кто должен убить меня — не успел, пускай я кричу мальчишке забрать ее, она лишь начинает жить, я могу взять проклятье, пусть сожрет не ее, меня я черчу свой последний контур и тьма надо мной дрожит я кричу ей, что я люблю, и хотела б ее обнять в ней достаточно было крови перейти мой заклятый круг, недостаточно сил, чтоб проклятье снова не прижилось, он хватает ее за косу — докуда хватило рук, и она отсекает одним движением шелкогривье своих волос взгляд упрямый и строгий, и вопль ее струна свежий розовый шрам полоской, и волосы диким медом… я смотрю в черноту, у нее ни краев ни дна, я смеюсь, удивленная этим простым исходом моя дочь будет жить, а мои дороги меня манят, ведьмам совсем не пристало бежать от смертей и зла моя золотая девочка не убивала меня, она всего-навсего та, ради которой я умерла