не подавись синими блестками

Джисон умирал. Стремительно и безболезненно, оставляя после себя только скрученные в сердечки фантики и размазанные по подоконнику жвачки. Джисон умирал. Стертые до костей колени, обожженные ветром щеки и рассыпанные по телу созвездия гематом напоминали ему о необходимости как можно быстрее оказать услугу самому себе и всем желающим. Джисон умирал. Все знали, что он уже давно не живец. Мальчик, в чьих волосах скоро прорастут подснежники, а на затылке поселятся птицы, точно ни на что не способен. Джисон не хотел умирать, но никому до этого не было дела. Белые мошки, кружащиеся в предсмертном танце над мокрым асфальтом, морозили щеки и нос, делая несуразное лицо ещё уродливее. Ничего приятного. Ровно столько же, сколько раз его кожу опалили ожоги, а в душу врезалась ненависть. Джисона не любят. Он сам себя не любит: разбивает в кровь губы, растирает до вишневого сока ненавистные щёки, украшает запястья белыми шрамами. — Мы все скоро умрём. Просто я умру раньше. — уверяет сам себя мальчик, вытачивая под кроватью обратный отсчёт. Джисон уже давно не зализывает раны, даже не делает вид, что беспокоится о них. Разбросанные по животу осколки от тяжелых ботинок не внушают доверия. Само тело мальчика, изуродованный кем-то холст, не внушает доверия. Джисон не жилец. Почти каждый день ему оставляют ожоги на только заживших коленях, вырисовывают новые созвездия, рассыпают на груди и спине целые галактики, жить не дают, а охота. Обреченный грызун пытается ухватиться за жизнь, не желая растворяться в космосе. Как же печально, но одновременно с этим абсолютно всё равно. Белые мошки умирают на мокром асфальте. Дырявые конверсы втаптывают их в могилу. Усыпанный звездами мальчик ложится на всеми забытое кладбище, благоговейно прикрывая глаза: — Мы все скоро умрём — шелестит Джисон — просто я умру раньше. — Почему же вы, люди, так не цените свою жалкую жизнь? — щебечут откуда-то с неба. Неужели звезды научились разговаривать? Джисон жмурится от роя белых пчёл, не зная, куда делись мошки, но не может ничего разглядеть. Существо, закрывающее собой свет фонаря, отдаленно напоминало человека. Не Джисона, собирающего себя по частям как детский конструктор, а настоящего человека. Он щурит глаза, вглядывается в длинный стан, отчего-то похожий на дерево, обсыпанные фиолетовой пыльцой волосы, украденный у сфинкса нос и яркие блестки, инкрустированные в тёмные яблони глаз, которые никак не вязались с врожденной жестокостью: — Чего разлёгся, м? Трагедию свою доигрывать собрался? Прости, я без билета, — выплевывает существо, присаживаясь рядом на свои лапы. И чего оно к нему пристало? Разве выброшенного на улицу грызуна, отравляющего вокруг жизнь, будет кому-нибудь жаль? Разве всем не всё равно? Джисон резко садится, приближая усыпанное насекомыми лицо к морде зверя, и склоняет чуть в бок, оценивая: — Ты ведьма? — чётко и уверенно. Глупый мальчишка явно забылся среди трупов, осмелев иметь разговор с чем-то потустороннем. — Почему ведьма? — задумчиво и непонимающе. — Только ведьмы умеют превращаться в кошек. — Их всех давно убили. — Не убили. Сожгли. Нездоровая улыбка расползается по красивому скульптурному лицу кошко-мальчика. Он знает. Он все о них знает. Существо поднимается на две свои лапы со всей грацией, что только позволена зверю, и протягивает руку новой галактике: — Не всех, — раздается тихо и честно. А Джисон и так всё знает, поэтому и протягивает руку в ответ в попытке ухватить хоть капельку магии. Джисон умирает. Безболезненно и очень приятно.