Амбивалентность

— Хорошо посидели, правда, мисс Грейнджер? — спросила довольная Минерва, магией возвращая стулья на место. Неподалеку подвыпившая Хуч пыталась унести подарки маггловским способом. Они валились из рук. Ей помогал Флитвик, завернутый в помигивающую от магии мишуру. Остальные преподаватели давно разошлись. Эльфы убирали тарелки, клацали вилками и ножами по керамике. Дурманяще пахло рождественской елью, и этот нежный, разбавленный ночной прохладой запах вызывал в Гермионе тоску. Тягостную. Безнадежную. Со вздохами и желанием куда-нибудь деться. Стоя у окна, она смотрела в сторону озера, поглядывала на горизонт в поисках чёрной тени и по затуманенному стеклу выводила сдвоенную «S». Шипящую. Змееподобную. Давно отравившую её опасными, запретными мыслями о том, что всё могло бы быть иначе. Гермиона сжала фужер с остывшим глинтвейном и тихо вздохнула. Она уже умерила свой пыл. Все, что ей хотелось, — молчать рядом с ним. Дышали б совместно морозом, и пускай поблизости ходили, хлопали, болтали и гремели — тишина с нужным человеком всегда ощутимее, всегда роднее. И никаких нарушений субординации. Никакой близости, никакого контакта тел, а может, и взглядов — скромное, нежное Рождество. Рождество без слов, но с ним. Но, увы, всеми долгожданный праздник расцвел за считанные мгновенья и за пару аппетитных часов пришел к увяданию и потускнению. И все без Снейпа. Он отмечал с более приятной компанией, в которую Гермиона, к ее большому сожалению, не входила. — Да, директор, — заметив приближение Макгонагалл, Гермиона стёрла заветный вензель SS. — Вы проконтролировали, что ученики ушли в гостиную? — Да, — ответила тихо и закрыла форточку. Пока Гермионе запрещали много колдовать. Она только начинала восстанавливаться после полученного проклятья. — Их не так уж и много осталось, но сами понимаете, нам ни к чему ночные блуждания и шалости. И знаете, мисс Грейнджер, — Минерва гордо и скупо улыбнулась, — даже не верится, что этот семестр прошел без происшествий! Скажи мне об этом раньше, я бы не поверила…. — она продолжала монолог, но Гермиона даже не вникала; угукала механически, глаз не поднимала. В комнаты она направилась на каком-то нелепом и тошнотворном автоматизме. — И да, мисс Грейнджер, с Рождеством! — раздалось позади. — Угу, — промычала себе под нос Гермиона, но ее никто не услышал. Она смотрела, как вяло плелись ее ноги и как с каждым канделябром вперед-назад покачивалась ее сгорбленная тень. Что ей свечи, пушистые снегопады и рождественские пироги, когда она не видела его уже неделю, когда не дышала им, его горьковатым шлейфом и не слышала волнующий шелест мантии? Когда даже не могла поздравить с Рождеством? Когда при его внимательном взгляде из горла вырывались совершенно нелепейшие предложения и накрывало таким кипятком волнения, что казалось, треснут от жара щеки? Помфри сказала, что это побочный эффект, но Гермионе верилось с трудом. Дела ее были плохи, а настроение — совершенно не рождественским. Ей с тоской вспоминались вечера, когда с родителями в канун праздника всё заливало желтым уютным светом. И много шумных гостей, предвкушения, торжества. А аромат сочной утки пробирался в гостиную, где Гермиона, еще маленькая и беззаботная, у елки тайком щупала подарки, пытаясь разгадать, что же в них спрятано. Свои-то она уже подарила — ей всегда не терпелось. И хоть тогда она уже училась в Хогвартсе, волшебство ощущалось иначе, и уже хотелось поскорее сесть за стол, дождаться нежного пудинга… Бывало, годами позднее, она могла подорваться и приехать к Уизли, играть в настольные игры, выполнять глупые, но веселые фанты, а теперь… Теперь в ней что-то надломилось, выпала какая-то гайка, порвался магический проводок, и магия барахлила вместе с сердцем. Побочный эффект — как же. Нерадостным было это Рождество. Гермиона не заметила, как миновала холодные украшенные коридоры. Не заметила картин с зимними этюдами, с шапками снега на ветвях дремучего леса. Ни приветливого «йо-хо-хо» с портретов. Ни узорчатую поросль инея на окнах. Ни тихую ночь. Ничего, кроме вакуумного одиночества. Она часто бывала совсем рассеянной и пребывала совсем не в настоящем, а где-то там, на занятиях с ним, рассматривая межбровную морщину или крючковатый нос. Гермиона тяжело вздохнула. Волшебная любовь водила жалом по ее горлу, и снова, и снова, и снова вонзалась бесконечно в грудь. Хотелось рычать, а толку? По венам шарашил искрящийся яд, и всё, что хоть как-то приносило облегчение — несбыточные мечты, воплотить которые не хватало смелости. Гермиона слишком уважала профессора, боялась переступить черту и даже признаться, что лекарство заставляло её испытывать влюбленность и возбуждение. Просьб о помощи Снейп не поймёт и не оценит; узнав о них, и вовсе прекратит общение. А жить без фейерверков чувств, без полуосуждающих-полувопросительных взглядов, без случайных прикосновений и без разговоров она уже не могла. Стоя под сильным потоком горячего душа, Гермиона думала, что точно так же следует прореветься. Слезы — лучшее лекарство от печали. Профессор Снейп не горел желанием ей помогать и, как сам выражался, покровительствовал только из-за Поттера. По просьбе Поттера. На деньги Поттера. Чтобы самого Поттера не лицезреть. Она, дрожа от пробирающей прохлады, натянула сорочку и с чалмой на голове вернулась в комнату. Лунный свет лежал квадратом на полу; за его периметром стояла унылая темнота. Сон не шёл. Где-то под ключицами кипели в Гермионе чувства — горькие, беспомощные и безнадежные. Поприветствовав бессонницу и закинув мокрое полотенце на спинку стула, она села за дневник. С тех пор как заболела профессором, завела привычку: пергамент за пергаментом выплескивать телесные и сердечные мучения, а потом — с наслаждением наблюдать, как потрескивают и корчатся они в пламени камина. Немного, но помогало. Главное — разозлиться наверняка и с гневной откровенностью изгнать всю флегму. Гермиона палочкой метнула искру в свечу и крепко сжала перо, дышащее тоскою. Как меч, она вонзила его в нежный, истекающий чернилами пергамент. Рука дрожала, как и фитилек свечи. Грустный вздох, второй — сердитый. «Большой наглостью было мечтать подарить себя вместо подарка! Нужен он ему, да ещё с таким сексуальным подтекстом! С доминированием и поркой! Стыдно. Корю и ругаю себя, а сделать ничего не могу. Скучаю — страшно передать. Сегодня все намного хуже. Хотелось видеть его. Хоть немного. Хоть чуть-чуть. Неимоверно тяжело улыбаться на всеобщем празднике: настроение от этого уходит в минус, и точно знаешь, что никакого волнения не предвидится. Профессора не будет, а без него и день не день. Жду как собака, нет, как преданная сука, а между тем все бесят и веселятся…» Гермиона гневно черкала дневник и губы поджимала как обездоленная, словно какой-то вор украл последние крупицы ее нищенского счастья. Ничего — скоро она мстительно улыбнется при зареве в камине. — Паршивый день, мисс Грейнджер? По сердцу пробежалась щекотка. Перо выпало. — Профессор?! — Гермиона развернулась, одеревенелой рукой задела чернильницу, которая тут же полетела на пол. Снейп мгновенно подхватил ее левиосой и вернул на место. Гермиона громко сглотнула. Снейп слегка наклонил голову, даря внимательный взгляд. — Как вы проникли? Не то чтобы проникнуть сюда трудно, вы же были директором… — протараторила она быстрее, чем слова успели сложиться в ее голове. Их будто раздувало волнением, а она старалась их хоть как-то поймать. — В смысле, сейчас вы же из Италии! Так быстро! А церемония награждения была завтра, будет вчера… — Как видите, я здесь. — И корпоратив, и… — Гермиона. Она тяжко вздохнула. Профессор Снейп сидел в углу, в клетчатом кресле, где долгими вечерами она не могла осмысленно прочесть ни строчки и все думала, все мечтала. Черный гольф и брюки, обтягивающие крепкие бедра, помогали ему сливаться с полумраком и совсем не помогали Гермионе теперь его не замечать. Рядом на столике стояла бутылочка вина и два наполненных бокала. В уголках снейповских губ притаилась кривая усмешка. Гермиона внезапно вскочила с перепуганным видом. Глаза сверкали, как при лихорадке. Свеча обыгрывала ее тонкую сорочку, делая видимыми и два аккуратных ореола сосков, и тень живота, и выемку между бедер. Снейп обвел ее фигуру медленным взглядом. — Как я понимаю, сэр, вы получили информацию раньше, раз вернулись столь поспешно к нам. — К вам, — повторил Снейп учтиво и осмотрел ее грудь, а вернее соски, прорезавшиеся сквозь ткань ночного одеяния. Гермиона вспыхнула, вновь рассматривая вино. Её любимое. Узнал об этом он явно не из разговоров. — Избежать рождественской попойки в научных кругах несложно, — снисходительно растянул Снейп слова, наблюдая за тем, как она потянулась за мантией. Мокрые кудри свесились с плеча, с их ароматных кончиков попадали капли на пол. Ему захотелось поймать их ртом. — Я ездил не за награждением. Замрите, — бархатно приказал Снейп, чуть наклонив голову. В сердце что-то жарко и глухо бахнуло. Гермиона перестала дышать и в следующую секунду увидела, как Снейп отложил на столик смутно знакомое письмо. Поскольку с самого начала она ходила от делать нечего на уроки к семикурсникам, профессор заставлял выполнять домашние работы наравне со всеми и даже в случае его конференций и внезапных отъездов не жалеть сов и отправлять ему. Она еще тогда не знала, что это требование относилось только к ней. Гермиона охотно увлекалась уравнениями и эссе, пока с ужасом не поймала себя на том, что при мысли о Снейпе расплывается в блаженной, глуповатой улыбке, а под пером уже не домашняя работа, а мысли, требующие дневника. Пока не проявился побочный эффект лечения… В горле пересохло. Что-то было не так, что-то случилось. Обыкновенно холодные глаза Снейпа сейчас недобро засверкали, на скулах заиграли желваки. Ей поплохело. Она посмотрела на стол, где рядом с домашней работой лежали вперемешку пергаменты дневника, и, вскрикнув маггловское «боже!», бросилась к ним, желая дрожащими руками перебрать, перепроверить, убедиться, что не ошиблась. Будто бы это послужило гарантом за остальные письма. Будто бы рассеянность не сыграла с ней злую шутку. Профессор перехватил Грейнджер за талию и вполоборота прижал к себе. Между ними словно прострельнули молнии притяжения. — Нет! — Гермиона забрыкалась, сквозь слезы ничего не видя. Снейп впился в безропотные губы. Она замычала, замотала головой, вынуждая Снейпа целовать ее отрывисто вновь и вновь. В какой-то момент ему это попросту надоело. Он повалил ее на постель и придавил весом, под который она давно мечтала попасть. Теперь лежали грудью в грудь, как в тесном танце, и любое сопротивление создавало ощутимое, соблазнительное трение. Поцелуем, уже требовательным и безапелляционным, Снейп вжимал ее голову в подушку, в живот упирался эрекцией. «Профессор!» — пыталась промычать Гермиона, пока его твердый язык уверенно толкался в ее, увлекая в негу искрящегося блаженства. Рука поглаживала тело. Мысли путались. Уверенные пальцы сжали и поигрались с соском, от которого по телу прокатилась жаркая вспышка и густой истомой скопилась внизу живота. Гермионе казалось, она навсегда запомнит пыл его губ, то, как доводили они до исступления, как заставляли дрожать от умелой настойчивости. Снейп действовал методично, словно владел системой, пускающей нежный ток по ее телу: губы нападали, ладонь по-хозяйски сминала грудь, а колено… Колено отводило и поднимало ее колено. Сорочка заскользила по ногам. Чтобы остановить оголение, Гермиона попыталась её оттянуть, но Снейп молниеносно скрестил ее запястья над головой. — Перестаньте! — воскликнула Гермиона, чувствуя беспомощность. Она задергала руками, силясь высвободиться, но застыла, когда подол слетел на напряжённый живот, показывая литые белые бедра и лобок с вязко блестящими складочками. Снейп своим сдержанным властным видом обжигал, и Гермиона ощутила, как тугая капля смазки скатилась к упругим ягодицам. — Мисс Грейнджер, мы оба этого хотим, не так ли? — он перехватил ее руки в одну ладонь, чтобы пальцами другой коснуться промежности и, пачкаясь влагой, с трепетом провести вниз. Во рту Гермионы пересохло. Дыхание сбилось. Все внимание сфокусировалось на ласковой руке. В голову посыпались воспоминания об одном уроке, где Снейп, вцепившись в горловину котла, был вынужден его отнести без использования магии. Именно тогда Гермиона обратила внимания на жилистые предплечья, и на острые костяшки, между которыми так и захотелось стрельнуть юрким языком. — Нет! Не хотим! — она дернулась, но Снейп, рыкнув на ее непокладистость, достал палочку, а в следующую секунду запястья Гермионы обвила веревка, надежно приковав к изголовью кровати. Это была настолько ужасная откровенность её дневника, что в первые секунды Гермиона, сотрясаясь от мелкой дрожи, только и делала, что с неверием смотрела на Снейпа и все больше убеждалась, что он не остановится. Да и зачем, когда он всегда и повсеместно получал письма не с ее домашней работой, когда знал каждый каприз ее фантазии… Подушечка его большого пальца прислонилась к клитору и осталась недвижимой. Гермиона почувствовала вспышку собственной пульсации. Она слабо дернула верёвку, но даже сильное сопротивление не помогло бы ей. Снейп раздвинул пальцами складки и рассмотрел её, раскрытую и полностью готовую для него, щедрую на скользкость. — Как быстро, мисс… — Профессор Снейп, мои домашние задания… — она прервалась, когда он потерся ладонью о складочки и медленно погрузил средний палец в ее тотчас сократившееся тело. Гермиона натянула носочки и от медленного движения руки прикрыла глаза. — Думаете, я стану слушать вашу ложь? Она сладко вздохнула. — Думаете, — вкрадчиво поинтересовался он, упиваясь ее тяжелеющим дыханием, — позволю вам издеваться надо мной, мисс Грейнджер? Мне изрядно надоели ваши провокации. Ваши домашние работы, сплошь сочащиеся вульгарными шутками и издевками, не заслуживают моего внимания… — он навис над нею, начав грубое движение рукой; прошептал на ушко: — Провоцируете, мисс? Получайте последствия. Он звонко шлепнул по клитору. Гермиона вздрогнула и тихо заскулила от жара легкой боли и безжалостно нарастающего удовольствия. С вожделением она посмотрела на сверкающие в полутьме глаза. — Все не так, — прошептала она отрывисто. — Молчать. Снейп вытянул палец, покрытый плотным блеском, и попробовал его на вкус. Гермиона следила за ним с затаенным дыханием. Его губы заблестели, и он, усмехнувшись, вошел в нее двумя пальцами, поощрительно замассировал подушечкой большого клитор. Гермиона протяженно захныкала, выгнулась, своим видом доставляя немалое удовольствие. Ее твердые соски заметно выступали сквозь сорочку, требовали новых прикосновений рук и губ. По ней циркулировало ненасытное возбуждение. Оно напитывало её, подводило к внутренней дрожи. — Профессор Снейп! — заскулила Гермиона, особенно вздрогнув, когда его пальцы нашли и затолкались в чувствительную точку. От удовольствия каждая мышца ее тела заряжалась, намагничивалась и будто бы нагревалась. Становилось немыслимо. Невыносимо. Снейп подталкивал ее к грани. Он заставлял ощущать объемное наслаждение: тягучее, глубинное и постыдное. Гермиона застонала громче, в последний раз попыталась свести подрагивающие колени. Его пальцы задвигались интенсивнее. — Сэр… — заскулила Гермиона сквозь зубы, терпя из последних сил. В попытке слезть она приподняла бедра. — Сэр! О, Мерлин! — Кончайте, мисс Грейнджер, — приказал он. Она захлебнулась восторженным стоном и, внутренне сокращаясь, струйно кончила и опала. Снейп внимательно изучал ее. Каждую черточку, приоткрытые манящие губы, блеск стыда в полуприкрытых от неги глазах. — Кажется, об этом вы мечтаете в своих грязных письмах, не так ли, мисс Грейнджер? О сквирте от моей руки, — он медленно вытирал руку о её промежность, — о бокалах вина, о жестком сексе и играх в сомнительное согласие, о свиданиях, о глупой романтической дребедени, верно? Или вы думали, меня поразят ваша наглость и дерзость, которые вы проявляли в течение последних трех месяцев, и что я не приму меры? — он вскинул бровь. — Это была ошибка, — прошептала она, запыхавшись. — Я бы ни в жизнь не осмелилась… — Ошибка? — Снейп положил руку на ее живот, усеянный мелкими бисеринками пота. — Они допускаются в качестве исключения, мисс Грейнджер. Нельзя попадать в одно и то же место по ошибке дважды, а уж сколько попадали вы в своих якобы домашних работах — трудно сосчитать. Вы намеренно меня оскорбляли. — Черт возьми, нет! — Не лгите… Он закинул ее ногу себе на поясницу, высвободил член и, прежде чем она что-либо успела сказать, поцеловал. От глубокого толчка Гермиона замычала. По спине побежали мурашки. Ей стало стыдно и одновременно хорошо. Она чувствовала его в себе: жар и величину. Снейп медленно отдалился и рывком прижался лобком к лобку. Она прерывисто вздохнула. — Нахалка, — прошипел он в ее приоткрытые губы, соединенные с его нитью слюны. — Смотрите. На. Меня. И приткнувшись лбом к ее, начал вбиваться в податливое тело. Из горла Гермионы вырывались всхлипы, стоны, вскрики. Она тонула в дурманящей бездне его взгляда, обласкивала губами его губы, дарила рассеянные поцелуи и ногами крепче сжимала торс. Кровь в ней кипела и словно пульсировала призывным наслаждением, доводя Снейпа до исступления. Толчки его огрубели. Руки крепко обвили ее стан. Стало теснее. Они вжимались друг в друга. Гермиона расскулилась и, с многократною мольбою хрипя «профессор», задрожала от оргазма. Она была столь тесной и столь интенсивной в своем наслаждении, что Снейп не выдержал и, сделав два-три финальных толчка, замер с низким, сдающимся стоном. В тишине их сбивчивое дыхание рассинхронизировалось, казалось шумным, громким. Веревки опали. Снейп повернул себя и Гермиону набок. Она прижалась щекой к его груди. Они глядели в одну и ту же точку — на письмо. — Я привез антидот от вашего побочного эффекта, — наконец, сказал он после долгого молчания. — Вы больше не будете страдать. Радость погасла в глазах Гермионы. Она приподнялась, даже не подозревая, что Снейп не состоял в переписке с Гарри, что они не общались со времен победы и что сейчас сердце ее холодного профессора было как снежный ком в ее ладонях. За окном крупицами опускался снег. Светлело. Коллекционное вино ожидало на тумбе. — Нет, сэр, я отказываюсь. Я… — Хотите быть моей преданной шавкой. «Сукой». Это ваше любимое слово. Она виновато отвела глаза, но сказала: — Почему бы вам не воспользоваться этим заманчивым предложением? Я ведь не против поиграть. Снейп молчал. От его взгляда у Гермионы защипало в глазах. Она проморгалась и продолжила: — Вы получили свой подарок. Позвольте и мне получить свой, — ощущая безнадежность своего положения, поднялась. Подол сорочки прикрыл ее липкие бедра. Все кончено. Снейп криво усмехнулся. — Какой же, мисс? — Любовь. Подарите мне ее, сэр, — она подошла к столику рядом с креслом. — Внесите конкретики, — он сел, приводя себя в порядок. — Свидания. Скажем, пять — меня устроит, — она взяла бокалы и подала один ему. — Можем начать прямо сейчас. Когда, если не в Рождество, сэр? А после выпью антидот… Она дзинькнула об его статичный бокал. Ее губ коснулось вино под внимательным взглядом Снейпа. Было достаточно и одного глотка. В следующую секунду зрачки в её глазах сузились, лицо побледнело и для полной картины завершенности ей оставалось прошептать «нет!» или «о боже!», чтобы поставить крест на побочном эффекте своего лечения. Но она молчала. Не говорил и он. Мутный дымчатый свет утра покрыл их недвижимые фигуры, но даже тогда ни Снейп, ни Гермиона не сводили друг с друга глаз. Он выставил ладонь, чтобы уберечь их от разговора, к которому Гермиона, наконец, собралась приступить. А она очень странно поглядела на пальцы. — С Рождеством, мисс Грейнджер.