И вот стою, сжимая меч в руке

Костяшками пальцев он очертил её скулу, кончиками — горло, ключицу. С минуту она улыбалась ему, жмурясь. Но её улыбка потускнела до простого изгиба губ и исчезла из глаз, как только они открылись и остановились на нём. Взяв его за руку, она поцеловала подушечки пальцев, потом отодвинулась, выбралась из постели и направилась в ванную. Он услышал душ. В постель она не вернулась. *** — Я тут подумала, может, тебе захочется выбрать другой рисунок вместо черепа. Он выгнул бровь: — Вот как? Она вращала его руку, осматривая плечо, которое он вправил сам себе после вывиха. — Ага, — ответила она, не поднимая глаз. — Знаешь, подумалось, когда ты заходил в прошлый раз. Выпустив руку, она подняла сложенную чёрную футболку. — Ты оставил это здесь, так что я бросила её в стирку... Она сжала губы, когда он развернул футболку, где обнаружился череп. Который теперь был розовым. Взглянув на неё, он снова вскинул бровь. — Слушай, бельё случается, верно? — сконфуженно улыбнулась она. *** Первый раз это произошло той ночью, когда его отделали не настолько сильно, как ей показалось: пришлось перевязать только мелкие порезы. На груди остался один серьёзный, но она решила, что хватит и пластырных швов. — Зачем ты это с собой делаешь? — спросила она, промывая рану. Её прикосновения были лёгкими, бережными, но твёрдыми и уверенными, несмотря на пугающий вид раны и его шрамов. — Сама знаешь, — ответил он, следя за её сосредоточенными, точными движениями. — Разве? — спросила она, метнув на него взгляд. Он посмотрел на неё в ответ. — Знаешь, да, — сказал он. — Затем, что кто-то должен это делать. Развернув первый шовный пластырь, она склонила голову набок. — Хочешь сказать, мы с тобой одинаковые? — спросила она, накладывая шов. Он долго смотрел на неё, а потом покачал головой. — Не-е, — проговорил он грубовато, но тихо. — Ты охренительно крута, но действительно веришь, что каждый заслуживает помощи. Или даже что каждого можно спасти. Она фыркнула в ответ, но продолжила накладывать швы. — Я думаю, что людей, которых можно спасти, нужно защищать от тех, кого нельзя. Она взглянула на него, разворачивая очередной пластырь. — И как ты решаешь, кого спасти можно, а кого — нет? Как только она наложила последний шов, он поднял руку, чтобы смахнуть прядь волос с её лица, убрать за ухо. — А ты как? *** Поцелуй был одновременно неожиданным и почти неизбежным. Она приподнялась, а он — пригнулся, его язык скользнул сквозь створки её уже разомкнутых губ. Уже обхватив ногами его талию, она всё ещё пыталась беречь его швы. Он улыбнулся ей в губы, подхватил и донёс до стола. По дороге они срывали друг с друга одежду. — Со мной и хуже бывало, — прорычал он, не отрываясь от её губ, пока, ёрзая на нём, она стягивала свою униформу, а затем и его джинсы. — Не хочу... чтобы ты... залил всё кровью, — выдохнула она. А когда его рука проскользнула между ними, она застонала и подалась навстречу. — Всё будет отлично, — усмехнулся он. *** Эта драка с якудза вышла довольно жестокой, его искромсали сильнее, чем хотелось признавать: он едва не истёк кровью к тому моменту, как объявился на её пороге. Она промывала и зашивала его раны, стиснув зубы. Её волосы падали так, что заслоняли глаза от его взгляда, но когда она открыла лицо, оно казалось крайне сосредоточенным. Речь её была немногословной и отрывистой: лишь чёткие инструкции, как ухаживать за ранами, будто он сам этого не знал. Она почти не встречалась с ним взглядом, но когда подняла на него глаза, они сверкали. Потом она отвернулась. *** Он не видел её несколько недель. Раньше они трахались, она навещала его на полурегулярной основе, жалуясь, что он недостаточно о себе заботится, что ему следует чаще заходить к ней, что ему нужно больше медицинского ухода, чем набор для шитья, который он держит в походной сумке. Он сказал себе, что собирается к ней, потому что она гораздо лучше него накладывает швы, потому что её пальчики лучше его подходят для тонкой работы. И они действительно подходят лучше. *** На её лице отчётливо проступило удивление, когда он показался у её двери. — Ты в порядке? — спросила она, изучая его лицо, а потом оглядывая с ног до головы. — Ага, — ответил он, заполняя собой дверной проём. Она снова посмотрела ему в глаза и склонила голову набок. — Что ты здесь делаешь? — Впустишь меня или хочешь поговорить об этом там, где все соседи смогут послушать? На лице её читалась настороженность, но она отодвинулась с прохода и жестом пригласила войти. Он развернулся к ней лицом, как только закрылась дверь. — Ты меня избегаешь? Она поджала губы и вскинулась. — У тебя есть рана, которую я ещё не заштопала? — Не-е, — протянул он, проходя мимо неё и усаживаясь. Она осталась стоять. — Это тот момент, когда ты притворяешься, будто мы не трахаемся? — спросил он, поднимая бровь. — Это тот момент, когда ты притворяешься, будто это имеет значение? — выпалила она, выгнув бровь в ответ. Он склонил голову набок. — Ты говоришь, это не имеет значения? Она раздражённо фыркнула, отошла к кухонной стойке. — У меня и вправду нет настроения играть в «ответь вопросом на вопрос», Фрэнк. Он задумался, потом сказал: — Ладно. Можно мне пива? Она отвесила ему усталый взгляд, достала из холодильника две бутылки, открыла и одну протянула ему. Он сделал глоток, посмотрел на неё. — Послушай, Фрэнк, — она провела рукой по волосам. — Я уже имела дело с мстителем в маске. Я знаю, что привязываться — плохая идея. Он отхлебнул пиво и снова вскинул бровь. — Я не мститель в маске. — Так ты говоришь, что ты эмоционально открытый и уравновешенный? — спросила она, тоже дёргая бровью. Он усмехнулся. — Этого я не говорил. Но я не он. Скрестив на груди руки и прислонившись к стойке, она наблюдала за ним. — Я не он, — повторил он спокойно. — Я не говорю, что я не в жопе, и не говорю, что я для тебя лучший вариант. Я говорю, что не собираюсь отталкивать что-то хорошее, когда вижу его перед собой. Я не обещаю тебе «долго и счастливо», не та перспектива, если ты решишь, что хочешь быть со мной. Но уж если я во что ввязываюсь, детка, то с головой. Она долго разглядывала его, затем покачала головой, делая ещё один глоток. — Козёл ты, — сказала она без особого задора. — Почему? Потому что я честен? — спросил он с усмешкой. — Нет, потому что ты сказал именно то, что я хотела услышать, но при этом дал достаточно предупреждений, так что когда дела обернутся полным дерьмом, сможешь сказать, что говорил мне об этом, и снять с себя всякую ответственность. Он снова усмехнулся. — Не, детка, — сказал он. — Когда всё обернётся полным дерьмом, я буду знать, что дело только во мне — или, по крайней мере, в основном во мне. И признаю это. Ну, не то чтобы это что-то меняло. Клэр вздохнула. — Этого-то я и боюсь.