дело раскрыто.

— Ты почему опоздал? — Задержали на допросе в городе. — Опять тебя, пьянь подзаборная, в канаве нашли?  — Ха! Вы, что ли, не слышали? В Мондштадте переполох — кто-то осквернил статую Архонта на площади перед церковью: изрисовал и приделал огромные причиндалы, сделанные в ну очень уж реалистичной манере. Рыцари допрашивают всех, кого встречают на улицах, вот и я попал под горячую руку. Перекрестный взгляд меж рядов виноградных лоз — вместо тысячи слов. Они оба привыкли прислушиваться к разговорам вокруг: один — по долгу профессии, второй — по долгу гражданскому. Аль-Хайтам хмыкает звучно: — Твой или мой? — Даже не знаю, что выбрать, — устало вздыхает Дилюк.  Аль-Хайтам не может молчаливо не согласиться. Иногда ему кажется, что у Кавеха и Кэйи один мозг на двоих. Четверть — искусный талант в своей сфере, все остальное — ядреная смесь инфантилизма, острот и гектолитров вина; что вместе провоцирует апокалипсисы для окружающих. В существующем в воображении списке ЧП аль-Хайтам ставит вопросительный знак: «Богохульство?» — Ты когда видел кого-то из них в последний раз? — уточняет Дилюк, продолжая идти по протоптанной дорожке вперед. — Вчера после ужина, играли в «Священный призыв семерых» под вино, — вспоминает аль-Хайтам. — Утром их нигде не было, видимо, ушли раньше нас, хотя для Кавеха встать раньше полудня — что-то из разряда фантастики. — Вернемся — спросим у человека, кто знает о передвижениях Кэйи больше его самого. — Ты про Аделинду? — Про кого же еще, — меланхолично отзывается Дилюк. — Ладно, на чем мы остановились? Ах, да, Дешрет, спустившийся в Бездну… *** Винокурня встречает суетливой беготней служанок, неистово орудующих мокрыми щетками над ковром перед входом. Повсюду — серо-бурые пятна. «Глина», — прикидывает сходу аль-Хайтам. Не нужно и взгляда: оба думают об одном — в данный момент вопросы излишни. Дилюк грациозно огибает мокрые и грязные участки, склоненные спины служанок, отмахивается от сбивчивых объяснений. Аль-Хайтам тенью повторяет шаги и маршрут, цепко въедается взглядом в вереницу следов через прихожую, зал и мчащуюся на верхний этаж. Отпечатки подошв лишь одни; кто же из них — по-прежнему загадка. На решение — пара минут: после верхнего пролета лестницы следы размножаются, где было два, становится четверо. Дилюк и аль-Хайтам разделяются, каждый идет по своей ниточке, ведущей к их личным комнатам. Кавех, бесстыдник, валяется на одеялах в уличной одежде и громогласно храпит в подушки. Спертый в помещении без открытых окон воздух насквозь пропах перегарными газами — настолько, что на языке оседает кислое и без капли вина и в глазах чуть плывет по периферии. На прикроватном ковре в слоях глины — теперь аль-Хайтам в этом уверен — валяются беспорядочно сброшенные походные сапоги. Он выглядывает из-за дверного косяка в коридор. — Раз, два… — начинает Дилюк после короткого кивка. — Три, — заканчивает аль-Хайтам. Синхронно они стреляют жалящим — дендро и пиро, — не чтобы убить (хотя иногда, пожалуй, хотелось), а чтобы поднять пьяные туши для беспристрастного допроса. Если в Ордо Фавониус не справляются, почему бы им не помочь? Также синхронно Кэйа с Кавехом заходятся недовольными матами. Аль-Хайтам даже цепляет парочку неизбитых выражений у первого; явно исконно мондштадские авторские окказионализмы. — Итак, мы вас внимательно слушаем, — Дилюк садится за противоположную сторону стола, складывает руки в обманчиво терпеливом жесте и ждет; Аль-Хайтам в пол-оборота устраивается на стуле чуть позади. — Воды хоть можно, ироды? — канючит Кавех, заламывая уголки губ вниз и прикрывая козырьком из ладоней глаза. — Обойдешься, — безапелляционно отклоняет прошение аль-Хайтам. Кавех недовольно кривит лицо, дергая уязвленно подбородком. Кэйа рядом с ним лишь скучающе изучает картины на стенах, тихо присвистывая. — Мы были в «Кошкином Хвосте», — нехотя начинает Кавех, морщась на каждом слове, будто каждым звуком подписывал несуществующий договор, по которому количество информации прямо пропорционально количеству пиздюлей. — Заказали выпить, может, пару-тройку бутылок вина и столько же коктейлей. Перекинулись в карты с завсегдатаями. Ну, и просто болтали. В хорошей компании, знаете ли, время летит незаметно, вот и закончили только под утро. Ничего интересного. — И?.. — с нажимом. — Мы обсуждали искусство и тех, кто в нем ничего не смыслит, — подхватывает Кэйа, продолжая блуждать взглядом по помещению. — Еще — как отвратительно тошно творцам, которых мир загоняет в рамки дозволенного и запретного. Кавех, паршивец, старается скрыть хриплый от сушняка смешок в кулаке. Закашливается лающе, до слез в уголках глаз и раскрасневшихся щек. Аль-Хайтам отмечает, что сегодня переломный момент наступает слишком быстро — алкоголя в крови наверняка критическая доза минус сотая процента. — Если это единственное, что отделяет меня от глотка воды, ладно, я все расскажу, — мученически и без намека на раскаяние. Кавех все рассказывает как на духу. Карты, вино, коктейли, разговоры — все привело к дурацкой истории об анатомическом манекене классов скульптуры в начальных и высших образовательных заведениях. «И как по такому учиться?», — праведно негодует Кавех, объясняя интенцию, по которой стабильно возвращал недостающие половые органы гипсовой фигуре сначала в художественной школе, а потом в Академии. — Кэйа предложил мне исправить очередное кощунственное упущение! Кто я такой, чтобы отказываться? Искусство не должно знать границ, — поджимает губы Кавех в ответ на синхронные тяжелые вздохи. *** — Они, правда, за одну ночь соорудили глиняный член и присобачили его к статуе Архонта. Вдвоем, — констатирует аль-Хайтам, когда они отпускают самых разыскиваемых преступников Мондштадта на кухню в поисках живительной влаги. — Нам не стоило их знакомить, — Дилюк трет переносицу, все еще не способный окончательно это принять. — Поздно об этом думать. — Не знаю, как ты — а я своего сдам на денек в темницу. — Поддерживаю.