Синие одуванчики

Сыро. В попытке убежать Скарамучча лишь припал к холодной стене, хрипло дыша. Опять на шее чувствуется чужая рука, словно желая выдавить из него ту слабую надежду, которая осталась после предательств. Но сейчас каждый и без того слабый вдох ощущался все поверхностнее. Неужели его просто так используют? Вновь? Используют и выбросят как множество раз до этого, вышвырнут словно больного котенка. Сил сопротивляться уже нет. Сил нет вовсе. Больно. Очень больно дышать. Больно держаться на ногах, пытаться устоять, пока в твое горло вцепились мертвой хваткой. Скарамучча медленно сползает по все той же сырой шершавой стене, смотря в синие глаза напротив. Когда-то он даже сравнивал их с одуванчиками. Сейчас от одуванчиков в них осталась только горечь. — Сдаться — правильное решение, — Аякс с ухмылкой сжал ладонь на шее Скарамуччи сильнее. — Обещаю, я буду нежен. Перед глазами слишком мутно, чтобы видеть излюбленную Аяксом гримасу. Она чувствуется нутром так же, как его теплые руки, без разрешения скользящие по телу Скарамуччи. Они с особой изящностью исследовали все, до чего могли достать. Страшно. Из-за недостатка воздуха Скарамучча мог только хрипеть в протесте, от страха разучившись говорить что-либо внятное. — Сейчас на твоем лицо довольно человеческая эмоция, не находишь? — Аякс дышит куда-то в грудь Скарамуччи. Мерзко. Скарамучча помнит, когда поделился с Аяксом своими переживаниями на счет своей «не человечности». Поделился, потому что вновь доверился кому-то. Этим кем-то был Аякс, Аякс, к которому некогда Скарамучча испытывал вполне человеческие чувства. Сейчас, видимо, тоже. Мерзко от самого себя, обещавшего больше никогда ни на кого не полагаться. Но в тот раз он ошибся — сейчас просто получает по заслугам, замирая каждый раз как чужие руки меняли свое положение. Холодно. Ладони Аякса создавали яркий контраст с промерзшим полом. Скарамучче кажется, будто сознание покидает его вместе с рассудком. Нет, он не хочет того, что происходит. Не хочет вновь быть оставленным, не хочет, чтобы Аякс продолжал лишать его одежды. Грешно. Скарамучча еще ни перед кем не представал в таком беззащитном виде. И не представал, если бы не Аякс, жадно поглощающий взглядом каждый изъян на чужом искусственном теле. Горько. Скарамучча чувствует, как Аякс перешел к «внутреннему» изучению своего жалкого подопытного. Боль выражалась в тихих всхлипах, которые не всегда удавалось скрыть. Казалось, что чужие мучения приносят ему неимоверное наслаждение. Резко. Всхлип перешел в глухой крик, когда рывком Аякс целиком вошел в него. Скарамучча сжался, уже не в силах сдерживать слезы. Аякс шептал ему что-то, насмешливо кусая до кровавых пятен. Скарамучча для себя выглядел моральным уродом. Считал все происходящее — наказанием за то, что доверился кому-то. Чувствовал стекающую липкую кровь по себе, чувствовал в движениях Аякса ненависть к жалкому себе. Жалость? Именно таким Скарамучча чувствовал себя. Особенно сейчас, когда Аякс оставил его одного, лишив того тепла, которое чувствуется рядом с ним. Теперь заплаканный от отчаяния Скарамучча чувствовал на себе грязь. Грязь из собственной крови и чужой спермы. Ему бы просто хотелось оказаться где-нибудь под землей. Под землей, на которой растут прекрасные синие одуванчики.