Еще встретимся?

      Вернуться в родной город спустя долгие годы оказалось странно. Я не был тут десять лет или около того. Уехал, как только закончил школу. Сперва перебрался в столицу, а после, воспользовавшись неожиданной возможностью, улетел в Германию, где, к слову, до сих пор живу. Я вырос и стал совершенно другим человеком. Наверное, от того школьника, что когда-то уезжал из своего родного города, веря, что это не навсегда, ничего уже и не осталось. Он был не таким, как я. Думаю, повстречавшись с ним, я бы вызвал у него если не восторг, то, как минимум, уважение. Он бы сказал что-то вроде: «Вау, круто, вы живете в Германии, зарабатываете хорошо и вообще вы такой счастливый». С последним он ошибся бы, ибо счастлив я не был, но в остальном оказался бы прав. Так и было. Мне еще не исполнилось тридцати, а я уже успел довольно неплохо устроиться в жизни. О чем еще мечтать можно? Разве что о любви. Хотя как мечтать, когда даже не знаешь, что это за штука такая?       Я действительно не знал. У меня в жизни любви не было. Отношения — да, секс — тем более, но язык не повернется назвать это любовью. Может я, конечно, ошибаюсь, но почему-то мне кажется, что любовь — это нечто глубокое, идущее от самого сердца. Это когда вверяешь человеку свою душу такой, какая она есть, а он дает тебе свою, и вы всецело принимаете друг друга. Это не симпатия, вызванная привлекательным внешним видом, не низменное желание разделить с кем-то постель, это… глубокое. Да, именно так я понимал любовь, любовь, которой никогда не знал. Хотя…       Был один случай. Произошло это на новый год, в этом самом городе, куда я сейчас вернулся. Но начну с самого начала, пожалуй.       Самолет, билет на который я срочно был вынужден купить, вылетел из Бремена в Варшаву утром тридцатого декабря. Ближе к обеду я сел на автобус и, спустя долгую поездку и еще более долгую очередь на границе, оказался в Минске. В пять утра, уже тридцать первого числа, моя электричка отошла от перрона центрального вокзала. Я пару часов сидел у окна, тщетно пытаясь согреть замерзшие пальцы в карманах, и смотрел, как бело-серые пейзажи заснеженных лесов и полей постепенно сменяют друг друга. Сердце билось часто, словно опасаясь чего-то. Меня охватила тревога. Сидя в электричке, я по-настоящему осознал, что впервые за десять лет вернусь в город своего детства. Если честно, я бы предпочел этого не делать, но электричка остановилась, и я вышел из нее, ежась от морозного ветра, подувшего в лицо.       Есть вещи, которые не меняются. Наверное, этот маленький город на севере Беларуси относился именно к таким. Здесь все было, как прежде. Я прошел через здание того же самого вокзала, который когда-то стал моей отправной точкой в новую жизнь. Но прежде я посмотрел вслед уходящей электричке и сквозь морозную дымку разглядел очертания моста. И тут же ускорил шаг, не давая себе утонуть в воспоминаниях. Я знал, что непременно сделаю это, но только не сейчас, еще слишком рано.       На площади перед вокзалом стояла унылая искусственная елка, больше походящая на пластмассовую пирамиду, нежели на дерево. Рядом с ней расположились совершенно нелепые цифры, на которых были нарисованы то ли снежинки, то ли васильки. 2023 — единственное напоминание о том, какой сейчас год. Если бы не они, я бы, наверное, решил, что вернулся в две тысячи двенадцатый, или тринадцатый, или когда там все это произошло?       Чуть поодаль на флагштоке болтался флаг, больше напоминающий тряпку. За ним светилась ярко-красная вывеска универмага. Ее обрамляла разноцветная гирлянда, работающая с перебоями. У здания универмага я увидел каких-то людей, но их было очень мало. Естественно, утро тридцать первого декабря ведь. Обычно в такое время все готовят салаты и в сотый раз пересматривают «Иронию судьбы».       Быстрым шагом я пошел дальше. Пока шел, успел оценить праздничное убранство центральной площади. На ней стояла такая же треугольная елка, как и на вокзале, только побольше. Снежинки, криво вырезанные из бумаги для принтера, виднелись на окнах здания городской администрации. Точно такие же я увидел и в окнах школы, когда проходил мимо нее. В этой школе я отучился все одиннадцать лет, но сейчас, видя ее серый фасад, никакой ностальгии не испытывал. Город в принципе у меня ее не вызывал. Неудивительно. Когда я в нем жил, больше всего я мечтал о том, чтобы не жить. Во всех смыслах.       Идя дальше, я видел гирлянды в случайных окнах панельных пятиэтажек, но в совокупности с серостью окружающего пейзажа, праздничную атмосферу они не создавали. Даже наоборот, от них становилось еще более уныло.       В Бремене, городе, где я сейчас живу, все было совсем иначе. Золотистые огоньки на елках согревали душу и радовали почти по-детски. В самом центре возле ратуши раскинулся рождественский базар. Там играла музыка, отовсюду доносились голоса людей, а в воздухе витал запах глинтвейна и корицы. Правда, это все убрали после двадцать пятого числа. В Европе в приоритете католическое рождество, Новый год они не особо жалуют.       На контрасте беспросветная тоска родного города стала еще более заметной. Я с удивлением подумал о том, почему где-то жизнь идет, а где-то останавливается, навсегда замирая в прошлом. А потом усмехнулся собственным мыслям и пошел дальше. Глупо такими вопросами задаваться. В мире нет справедливости, на этом все.       Вообще меня не должно было здесь быть. Новый год я планировал встречать с друзьями в пивном ресторане, однако… Справедливости нет в мире.       Причина, заставившая меня столь резко изменить планы, была безрадостной. Мать умерла. Мне нужно было прилететь на ее похороны, иначе совесть бы замучила. Как-никак она была моим последним живым близким родственником и… И моей матерью, в общем. Правда, как я обозначил выше, любви я никогда не знал, ее любви в том числе.       Когда я только родился, семью мою можно было назвать нормальной, пусть и бедной. Мать работала продавщицей в хозяйственном магазине, отец на стекольном заводе. Был у меня еще старший брат. С ним мы никогда особо не ладили. Благо, его забрали в армию, когда я еще в школу не пошел. Еще сестра была. Именно была. Слышал я о Насте много, но никогда ее не видел. Она умерла за год до моего рождения по причине затянувшейся болезни. Будучи ребенком, я всегда считал, что из-за нее мать меня не любит. Сейчас я не могу сказать, так ли это было на самом деле, но одно знаю точно, она постоянно говорила, что Настя никогда бы так не сделала, когда я совершал какие-нибудь, даже самые мелкие, проступки. Всегда и во всем мать сравнивала меня с погибшей сестрой. Полагаю, она пыталась найти замену ей во мне. И, черт возьми, это было неправильно. Теперь я понимаю, но тогда, будучи маленьким ребенком, ничего понять я был не в состоянии. Мне просто недоставало ее любви. Как и любви отца.       Его я плохо помню. Фигура отца всегда оставалась лишь размытым силуэтом, иногда появляющимся где-то на горизонте. Нет, он жил с нами, но всегда был безучастен. Его мало что интересовало, кроме телевизора и рыбалки, на которую он предпочитал ходить в одиночестве. Он не был плохим, но и хорошим тоже не был. Узнав о его смерти, я даже не испытал ничего особо. Просто не мог заставить себя чувствовать что-либо.       Да, мой отец умер. Произошло это за несколько месяцев до того самого нового года, что невольно мне вспомнился, когда я увидел очертания железнодорожного моста. Его смерть была некрасивой, нелепой даже. В последний год отец лишился работы по причине закрытия завода и начал пить. Алкоголь и забрал его жизнь. Точнее, это сделал ночной мороз. В середине ноября отец напился где-то и уснул на улице, так и умер. Действительно нелепая смерть. Но мать это по-настоящему ранило. Помню, она постоянно плакала. Впрочем, ее можно понять. Она потеряла мужа и двоих детей. Я не упомянул, да? Мой старший брат тоже ушел из этого мира за несколько лет до отца. Сразу после армии ему не посчастливилось оказаться в тюрьме, там он и распрощался с жизнью. Насколько я знаю, подрался с кем-то и неудачно головой ударился или что-то вроде того.       Пропуская теперь все эти события через себя, я удивляюсь тому, как вообще умудрялся жить. Однако будучи подростком, я, как мне казалось, достаточно безболезненно перенес все эти потери. Наверное, это было не так, просто я не смог связать с ними свое постоянно подавленное состояние, мучавшее меня на протяжении учебы в старших классах. Я в принципе не искал ему объяснения. Просто заставлял себя вставать каждый день по утрам и делать вид, что все нормально.       Я ходил в школу и притворялся нормальным человеком. У меня получалось.       В родном городе близких друзей у меня никогда не было. Однако проблемы я в этом не видел. Наоборот даже, я намеренно их не заводил. Мне нравилось быть одному. Либо же, что более вероятно, я пытался убедить себя в этом. Думал, что мне хватает тех, кого принято называть приятелями. Попытался я с кем-то сблизиться лишь единожды, но и тогда инициатива исходила не от меня.       Произошло это в десятом классе. Ее звали Даша. Мы учились в одной школе. Она была красивой, милой. Многие пацаны были готовы душу за ее внимание продать, но она почему-то посмотрела на меня, непримечательного парня в черной одежде с длинной челкой, постоянно лезущей в глаза. Да, тогда у меня была челка.       Я знал, на что Даша рассчитывала, но дать ей этого не мог. Я ничего не чувствовал к ней, как и к кому-либо другому. А когда она меня поцеловала, мне стало неприятно. Не прямо противно, но все же. И я в открытую ей об этой сказал, чем заработал звонкую пощечину и едкий вопрос о том, не пидор ли я.       Горькая ирония заключалась в том, что, кажется, я именно им и являлся. Не потому, что так жестоко обошелся с Дашей, а потому что мне нравились парни. Догадываться об этом я начал еще лет в тринадцать, когда впервые посмотрел порно и открыл удивительную возможность взаимодействия с собственной правой рукой. Я никогда не смотрел на женщин. Точнее смотрел, но преодолевая некую настороженность. Меня совсем не привлекали их изящные тела, длинные шелковистые волосы и высокие писклявые голоса. С мужчинами было иначе. Они не пугали, они заинтересовывали.       Я выбрал тактику игнорирования. Просто не думал об этом и все, предпочитая не замечать того, что я думаю о мужчинах, всякий раз занимаясь мастурбацией. А если и пытался, то понимал, что о таком лучше молчать. Особенно если живешь в провинциальном городе в постсоветской стране.       И все же нашелся человек, которому я рассказал. Мы познакомились в интернете. Социальная сеть ВКонтакте тогда только набирала обороты, все в ней сидели и я в том числе.       Его звали Ваня, он был на год старше меня и жил в Киеве. Если задуматься, то это вся информация, которую я о нем знаю. Однако какой-то отрезок своей жизни я думал, что люблю его, но это было не так. Ваня так и не помог мне узнать, что такое любовь.       Познакомились мы благодаря общему интересу. Сомнительному интересу, надо признать.       Сделаю отступление и скажу, что в те годы я особо ничем не интересовался, да и сейчас, впрочем, тоже. Не было у меня вещей, через которые я мог бы себя как-то идентифицировать. Или, если проще говорить, я был скучным. Но одна штука меня привлекала — смерть. Понимаю, это звучит сомнительно, но я обожал смерть. Мне нравилось думать о ней, нравилось представлять, как я сам умру. Виделось мне в ней нечто ужасно красивое, будто она — это произведение искусства, висящее на стене в музее.       Наверное, на меня повлияли постоянные упоминания погибшей сестры и кончина брата. А терапевт, к которому я хожу последние два года, поставил мне диагноз хроническая депрессия. Полагаю, она началась еще в школьные годы. Это бы многое объяснило.       Постоянные мысли о смерти, как о явлении и о самоубийстве, как о лучшем исходе, вынудили меня искать сопутствующий контент по теме. Так я и оказался в каком-то паблике в ВК, где выкладывали фотографии порезанных рук, рельсов и крыш многоэтажек. В комментариях под одним из таких постов я нашел Ваню, он написал, что первого декабря обязательно убьет себя. Не знаю, почему я решил написать ему.       Странно, но пытаясь вспомнить о нем, я вижу перед собой лишь густой туман. Я не помню ни того, о чем мы говорили, ни его фотографии, которые я точно видел. Помню только то, что переписывался с ним часы напролет и чувствовал, что могу доверить ему все, что угодно. Так, когда в ноябре умер отец, я первым делом написал ему. Ваня сказал, что это круто, ведь смерть — это круто, мы оба так думали. Правда, истеричный плач матери, что я слышал сквозь стенку до самого утра, совсем не казался чем-то крутым.       Примерно в то же время я признался Ване, что меня не привлекают женщины и… И он отправил мне фотографию своего члена. А потом мы, вроде как, начали встречаться. Теперь понимаю, как же это было тупо, но тогда я думал, что люблю его.       Сюрприз случился первого декабря. Зайдя в ВК, я увидел, что страница Вани удалена. На этом все. Не знаю, убил ли он себя, как и обещал, или нет, и знать вряд ли хочу. Важно не это, а то, что в тот момент моя жизнь будто оборвалась и мне стало по-настоящему плохо. Намного хуже, чем было.       Это сложно объяснить, но… Вспомните, когда последний раз вам становилось настолько грустно, что руки опускались и не хотелось ничего делать. Вот мне всегда было так. Мне ничего не хотелось делать, особенно дышать. Все время на душе было паршиво. Если обобщать, то мне было больно. Из-за всего.       Однажды я не выдержал. Через несколько недель после смерти отца мать, что ей было совсем несвойственно, спросила, как я себя чувствую. И я, разрыдавшись, как девчонка, вывалил абсолютно все, начиная от того, что мне нравятся парни и заканчивая желанием умереть. На подсознательном уровне мне хотелось получить понимание и поддержку. Это не был мой сознательный выбор, я просто нуждался в этом и все. Я хотел, чтобы моя мама, мой самый близкий человек, позаботился обо мне, но… Но она схватила меня за волосы, крича о том, что я сумасшедший извращенец, и ей следовало давно перерезать кабель от интернета. Я пропустил момент, когда моя голова встретилась со стеклянной дверью нашей кухни.       У меня над бровью до сих пор виднеется шрам. Стекло не разбилось, просто треснуло, но каким-то образом все равно порезало кожу.       Я сбежал из дома. Пошел на железнодорожный мост и долго думал о том, лучше прыгнуть в реку или все же лечь под поезд. Но, кажется, решить не смог, поэтому вернулся домой.       В тот день я окончательно разочаровался в матери.       А сегодня, спустя много лет, я иду на ее похороны, не чувствуя почти ничего.       Я потряс головой, избавляясь от неожиданно нахлынувших воспоминаний, и, поднявшись на крыльцо, позвонил в нужную дверь. Мне тут же открыли. Подъезд встретил запахом сырости и бесцветных лет далекого детства. Сколько раз я поднимался по этой лестнице? Очень много, надо полагать, но сейчас не мог вспомнить ничего, кроме тоски. Она преследовала меня тогда, она же накрыла меня с головой и сейчас. Возвращение в родной город будто отмотало время назад, вновь делая меня одиноким грустным школьником. Благо мне удалось заставить себя вспомнить о том, что за его пределами у меня есть вполне неплохая жизнь. Это несколько успокоило.       В квартире меня встретила близкая подруга матери. Она же взяла на себя организацию похорон, за что я был ей благодарен. Эта женщина тут же накинулась на меня с объятиями и соболезнованиями. Как можно тактичнее, я постарался ее оттолкнуть. Войдя в квартиру, я все также ничего не чувствовал, кроме отголосков печали. Взгляд сам зацепился за трещину на стекле кухонной двери. Она была заклеена пожелтевшим от времени скотчем.       Потом были похороны и о них, если честно, говорить я не хочу. Упомяну лишь, что людей на них почти не было. Наверное, будь сегодня какой-либо другой день, их бы пришло больше, но сегодня было тридцать первое декабря.       Пожалуй, я перейду к тому, что случилось позже. После похорон я зашел в магазин, взял творожный торт, который с детства любил и бутылку советского шампанского. Новый год все же. Напиться — это единственное, что я мог. Не для того, чтобы отметить или повеселиться, просто чтобы быстрее уснуть, не думая ни о чем.       Будь такая возможность, я бы уехал из города прямо сейчас, но необходимость уладить кое-какие вопросы с документами вынуждала меня остаться на пару дней. Чертовы праздники! И почему матери приспичило умереть именно сейчас?       Часы показывали только пять вечера, а я уже не знал, что делать. Ходил из угла в угол по квартире, пахнущей лекарствами и дешевыми женскими духами. Она, как и город, почти не изменилась. На столе в моей бывшей комнате стоят тот самый компьютер, с которого я писал Ване и смотрел порно, пока дома никого не было. Мне даже стало любопытно его включить, но оказалось, что он сломался. На стенах были те же обои, в шкафу для посуды те же тарелки и чашки с розовыми каемками. Разве что все стало более тусклым и… старым, наверное, будто намекая, что время все же идет.       Я включил телевизор, но смотреть ничего не стал. Заварил чай и ел торт вилкой прямо из коробки, не став разрезать его на куски. Шампанское пока не трогал, максимально оттягивая момент. Однако в восемь вечера не выдержал и все же открыл, сделав несколько крупных глотков прямо из горлышка.       Ну и гадость. А ведь в школе мне оно нравилось.       Алкоголь не поднял настроение, но подарил некую нездоровую бодрость. Не знаю зачем, но я пододвинул стул к шкафу, забрался на него и открыл антресоль, тут же закашлявшись от пыли. Не желая ей дышать, я быстро вытащил коробку с игрушками и старую искусственную елку. Отчасти мне казалось, что я издеваюсь над самим собой, но у меня всегда имелась склонность к мазохизму, мой терапевт не смог ее побороть, но мы, вроде как, над этим работаем.       Елке явно было пора на помойку, гирлянда не работала, а игрушки в коробке побились, целых почти не осталось. Запустив туда руку, я порезал палец острым осколком стекла. Не глубоко, но кровь все равно выступила. Ее вид напомнил мне о фотографиях, что публиковали во всяких группах в ВК, посвященных суициду. Порезы на руках и ногах, чаще всего у девушек. Я находил это красивым, хотя сам никогда так не делал. Почему интересно?       Несмотря на, с позволения сказать, травму, я украсил елку тем, что было, напоследок обмотав ее облезшей мишурой. Вышло ужасно. Зато символично. Эта елка напомнила меня в школьные годы. Такая елка точно никому не понравится, и я не нравился. Даша не в счет. Может, я ей и нравился, но это не было любовью.       Эх, опять я думаю об этой пресловутой любви, хотя до сих пор не знаю, что это такое.       Следующие несколько часов я скоротал за разглядыванием узоров на обоях. Серьезно. Просидел на диване, пялясь в одну точку, как умалишенный. Потом выпил еще немного шампанского, на этот раз налив в бокал. Взял его из буфета, стоящего в зале. Хрустальный бокал, красивый, но старый, как и все вокруг. Помню, мать открывала этот буфет только по праздникам и берегла посуду, хранящуюся там так, словно это бриллианты какие-нибудь.       В тот новый год хрустальные бокалы стояли на столе.       Черт.       Внутри что-то надломилось. Одним глотком допив шампанское, я швырнул бокал в стену. Просто захотелось почувствовать то, что происходящее сейчас реально, а прошлое давно ушло. Бокал разбился, оставив царапину на старых обоях. Внутри у меня все сжалось, я напрягся, ожидая, что мать вот-вот выскочит из-за угла и начнет кричать, что я уничтожил ее сокровище. Но нет, ничего не произошло. Я вспомнил, как земля упала на крышку ее гроба, и успокоился, но от воспоминаний это не спасло.       Осколки хрусталя, покоящиеся на полу, напоминали о том, что в тот новый год он был целым, стоял на раскладном столе-книге, придвинутом к этому самому дивану. Быть может, я даже пил отвратительное советское шампанское из этого самого бокала. А может и нет. Впрочем, не важно.       Я медленно выдохнул, откинув голову назад. Время шло ужасно медленно, тянулось, подобно резине. Я чего-то ждал, не понимая, чего конкретно. Нового года? Вряд ли. Я понимал, что ничего не изменится, когда наступит полночь. Но тогда чего?       Была у меня мысль позвонить кому-нибудь из своих друзей, но я ее отмел. Они наверняка сейчас готовятся к празднику, не до меня им сейчас. Да и никакие они мне не друзья, так приятели и коллеги. Не научился я строить крепкие социальные связи, что поделать.       Скоротав еще один час за бесцельными размышлениями, я вновь потянулся к бутылке. Новый бокал брать не стал, решив, что и без него могу обойтись. Очень скоро по телу начало разливаться приятное тепло, а мысли стали петлять, и я наконец понял, что ждал. Я ждал момента, когда все же позволю себе провалиться в воспоминания о последнем праздновании нового года в этом городе и о том случае, когда я впервые приблизился к чему-то, что можно было бы назвать любовью. И я себе позволил. Закрыл глаза и, миновав темноту прожитых лет, вновь оказался сидящим на диване в квартире своей матери. В воздухе витал аромат мандаринов, и мне снова было семнадцать.       Тогда на Новый год к нам приехали какие-то дальние родственники по линии матери. Сделали они это, чтобы поддержать ее после смерти мужа. Я, по крайней мере, так думал. Либо же им просто хотелось напиться на халяву, ведь алкоголя было много. Мне тогда впервые налили шампанское в кругу семьи. Сделал это то ли дядя, то ли муж тети, уже не вспомню. Зато припоминаю, как мать с упреком посмотрела на меня и сказала, что мне крышка, если я разобью хрустальный бокал. Невольно я посмотрел на треснутое стекло, заклеенное скотчем. У меня не было оснований не верить ее словам, но я лишь усмехнулся.       Родственники шумели, передавали друг другу тарелки с майонезными салатами и делились историями из далекого прошлого, которые рассказывали уже сотый раз подряд. Мать пыталась им угодить, постоянно спрашивала не принести ли чего-нибудь с кухни, видимо желая произвести впечатление хорошей хозяйки. По телевизору шла пресловутая «Ирония судьбы». Гирлянда на маленькой искусственной елке мерцала разноцветными огнями, игрушки блестели неестественно ярко. Дядя или муж тети, тот самый, который налил мне шампанское, принялся рассказывать о том, что для него этот год был хорошим, потому что он купил гараж или что-то вроде того, я толком не понял. Мать попыталась улыбнуться, но вышло у нее не очень. Я замечал, что она находится в подавленном состоянии из-за смерти мужа, но не испытывал к ней сочувствия после того, как мое лицо встретилось со стеклянной дверью.       Сам я чувствовал себя откровенно паршиво. Думая об уходящем годе, я понимал, что еще никогда мне не было настолько плохо. Грустным я был всегда, но я никогда столько не думал о смерти, как в те двенадцать месяцев. А я ведь правда много думал. Даже сидя за праздничным столом представлял, что следующий новый год точно не отпраздную, и получал от этого какое-то мазохистское удовольствие. Еще я думал про отца, погибшего столь нелепой смертью. И про мои несостоявшиеся романтические отношения с человеком, которого я в глаза не видел. Думал про собственную никчемность и про то, что многие из моих одноклассников решили отмечать вместе, а меня не позвали. И как бы мне было нормально в одиночестве, но все же.       Родственники пару раз спрашивали, почему я такой унылый и почему я ничего не ем. Я качал головой, пытаясь оправдаться тем, что не хочется. Видно, замечая исходящую от меня враждебность, они особо не цеплялись. Однако тетя в какой-то момент все равно спросила, есть ли у меня подружка.       Произошло это спустя несколько часов после начала застолья. К тому моменту все напились достаточно, чтобы разум и язык отделились друг от друга. Тетя села на подлокотник дивана рядом со мной и обняла меня за плечи, предварительно зачем-то потрогав указательным пальцем только начавшую заживать царапину над бровью. От нее пахло сигаретами и приторно-сладкими духами. Нагнувшись к моему лицу, она навязчиво поинтересовалась:       — Артемка, у тебя уже подруга-то есть?       Меня передернуло от этой ласковой формы собственного имени. Но, на самом деле, это случилось из-за ледяного взгляда матери, коим она меня пронзила. Ее лицо было красным, глаза нездорово блестели. Наверное, ей не стоило пить. Как и мне, впрочем. Шампанское подействовало на меня не так, как на остальных. В висках возникла пульсирующая боль. И весело мне не стало. Наоборот, сделалось еще паршивее, чем было.       — Нет, — тихо ответил я и опустил голову, пряча глаза за челкой.       — Чего замолчал, расскажи нам! — потребовала мать.       Ей точно не стоило пить. Я надеялся лишь на то, что она вовремя заткнется, но она не затыкалась.       — Давай, расскажи, что ты не такой как все и что жизнь тебе, видите ли, не нравится и…       — Замолчи!       Оно само вырвалось. Я резко вскочил с дивана и, чуть не столкнув тетю с подлокотника, выбежал из-за стола. Не знаю, что со мной тогда произошло. Резко стало плохо. Сердце начало биться чаще, кровь шумела в ушах и дышать было трудно. Я пытался сделать вдох, но ничего не выходило. На лице выступили капли пота. Я судорожно осмотрелся по сторонам, все еще пытаясь дышать. Перед собой я видел отдельные картинки: новогодняя елка, салаты на столе, пустые бутылки, красное, несколько безумное лицо матери, «Ирония судьбы» по телевизору.       Это была моя жизнь. Жизнь, от которой я хотел избавиться как можно быстрее. Данное чувство просто возникло. У меня в голове будто что-то замкнуло, и я сорвался с места, выбежал в прихожую и, схватив куртку и ботинки, открыл входную дверь. В подъезде было холодно и темно, лампочка на нашем этаже уже несколько месяцев как перегорела. Мать что-то кричала мне вслед, но я ее не слушал. Дверь с грохотом захлопнулась, но потом отворилась вновь, но к тому моменту я уже спускался по лестнице. К счастью, мать не стала меня догонять.       Стоило тяжелой двери подъезда остаться позади, как в лицо ударил холодный ветер. Мокрые хлопья снега неприятно обожгли кожу. Погода стояла ужасная, но меня это не остановило. Едва ли меня тогда вообще хоть что-то могло остановить. До сих пор толком не знаю, что со мной случилось, но разум будто отключился, а тело хотело бежать куда-то. И я побежал.       Не помню, как оказался на железнодорожном мосту, помню только пустынные улицы города и теплый свет в окнах домов. Видеть этого я никак не мог, но мне казалось, что я видел, как люди из этих квартир празднуют, поздравляют друг друга и счастливо улыбаются. Они все были частью чего-то светлого и радостного, но мне там не было места. Я бежал, не обращая внимания на метель и заледеневшие пальцы. Каждый вдох отдавался резкой болью в груди, но я не остановился, даже не замедлился. На последнем издыхании добежал до вокзала, а там, свернув к путям, прямо по рельсам добрался до моста.       Холодный свет, озаряющий его, был слишком ярким. Первое время я почти ничего не мог различить, но потом глаза привыкли. Тщетно пытаясь отдышаться, я прислонился к ограждению. Коснулся его голыми руками, потому что перчатки забыл дома, но меня это сейчас совсем не волновало. Наверное, я уже не был пьян, но мне по-прежнему было плохо, и я по-прежнему хотел умереть прямо здесь и сейчас.       Рельсы ярко блестели в свете фонарей. Я подумал о том, что смерть под колесами поезда — это быстро и не больно. Надо полагать, это самый простой способ, легче только застрелиться. Возможно, я бы предпочел покончить со всем этим именно так. Положить голову на рельсы, обеспечив себе похороны в закрытом гробу. Только вот ждать мне совсем не хотелось. Вокруг стояла абсолютная тишина, даже ветер вдруг стих. Ничто не предвещало о скором прибытии поезда. И вообще я не был уверен в том, что в новогоднюю ночь ходят поезда. Хотя, должны ходить, по идее.       Я крепче сжал перила моста и посмотрел вниз. Там ничего не было, кроме чернеющей пустоты, но я знал, что там река. Она никогда не замерзала, течение было сильным. Это также обещало мне неминуемую смерть. И тело, скорее всего, не найдут, что тоже неплохо.       Правда, если честно, мне было все равно. Мне просто хотелось умереть. Вряд ли это было осознанное решение, скорее, бессознательный порыв, но, так или иначе, продиктован он был долгими месяцами, если не годами, бесконечной апатии и боли. Лишь таким мне виделся закономерный исход существования в этом мире. Я не долго думал прежде, чем начать перелазить через ограждение.       У меня нет никаких сомнений касательно того совершил бы я суицид тогда или нет. Ответ однозначен — да. Однако…       Кто-то окликнул меня.       — Эй, не надо!       Изначально я решил, что показалось. Едва ли кто-то мог находиться на железнодорожном мосту в новогоднюю ночь. Разве что такой же самоубийца, как и я, но тогда зачем он вздумал меня останавливать?       — Слезай оттуда, только осторожно.       Вторая фраза заставила меня обернуться. Сквозь падающий снег я увидел силуэт человека в черной куртке и бледно-голубой шапке. Лицо он закрыл шарфом, так что я мог разглядеть только глаза. Расстояние между нами было слишком большим, чтобы такое действительно могло произойти, но мне показалось, что он заглянул мне прямо в душу и твердо потребовал, чтобы я слез.       Тело вновь начало действовать само по себе. Я медленно спустился с ограждения, так и не успев даже перекинуть ногу через него, не говоря уже о том, чтобы перелезть на другую сторону и осуществить задуманное. Мост вновь оказался под ногами.       Человек, не давший мне наложить на себя руки, подошел ближе. Это был мужчина. Возраст его я определить толком не смог, ведь лицо скрывалось под шарфом, но вряд ли ему было больше тридцати. По-настоящему мне удалось рассмотреть только его глаза и… Не знаю, как это объяснить, но встретившись с ним взглядом, я вдруг почувствовал себя хорошо.       У него были голубые глаза с каким-то зеленоватым отливом. В голове появились невольные ассоциации с летом. Воображение нарисовало картинку зеленых лугов, тянущихся до самого горизонта и яркого безоблачного неба. Я будто перенесся в летний полдень, пахнущий травой и солнцем. А потом тепло стало по-настоящему.       Он подошел ко мне почти вплотную, ни слова не сказав, вытащил руки из карманов и сжал мои замерзшие пальцы своими. Ладони у него были теплыми, такими же, как и взгляд. Я не мог этого видеть из-за шарфа, но мне показалось, что он улыбается.       Лишь спустя несколько мгновений до меня дошло, что происходит нечто до ужаса странное. Вздрогнув, я инстинктивно высвободил свои руки и сделал шаг назад. У меня вырвался совершенно несуразный вопрос:       — Что?       Он усмехнулся, вновь потянувшись ко мне. Не знаю, почему я ему позволил. Наверное, дело в его добром взгляде, который словно загипнотизировал меня. Он опять сжал мои пальцы, и я невольно сжал свои в ответ, подсознательно потянувшись к теплу.       Ситуация действительно была подозрительной. Какой-то незнакомец с красивыми глазами не дал мне совершить самоубийство, а теперь держит меня за руки. Будь я девушкой, это бы сошло за сюжетную завязку дешевого романа в мягкой обложке. Правда, как я позже понял, случившееся тогда больше походило на мистику, нежели на романтику.       Думая об этом сейчас, я все еще считаю, что эта ситуация странная и даже неестественная какая-то, но, будь у меня возможность вернуться в тот день, я бы вернулся без раздумий.       Снег начал валить с новой силой, оседая на щеках и тут же обращаясь в воду. Стоя на мосту, я держался за руки с незнакомцем, ожидая, когда он хоть что-нибудь скажет. Сам бы я вряд ли смог выдавить из себя что-то, кроме нелепого «что».       — Теплее? — спустя время спросил он.       Суть вопроса дошла до меня с опозданием, но я утвердительно кивнул. Реально стало теплее. Не только рукам. Я будто бы начал успокаиваться, сердце замедлило свой ритм, разум прояснился.       — Ты бы сделал это, — сказал он, покачав головой.       Мне показалось, что это вопрос, но интонация была утвердительной.       У меня все-таки снова вырвалось:       — Что?       — Ты бы…       Он замялся и опустил взгляд. И тогда способность коммуницировать с мозгом ко мне вернулась. Я разомкнул пальцы, выпуская его руки, и совсем недружелюбно произнес:       — Да что вам вообще надо от меня?       Он поднял голову. Его взгляд оставался таким же теплым, от чего мне стало стыдно за свою грубость.       — Ничего, — он поправил шарф, начавший спадать с лица, — но я бы хотел, чтобы ты не пытался вновь.       Почему-то тот факт, что я буквально только что чуть не убил себя, вылетел из головы. Осознав его, я ощутил некое подобие страха и паники. Мне правда стало как-то не по себе. Жизнь пролетела перед глазами. Именно сейчас, а не тогда, когда я перелазил через ограждение моста. В памяти всплыли летние дни, о которых мне чуть раньше напомнили его глаза, безоблачные ночи и звезды на небе, полная луна, школьный звонок, оповещающий о том, что урок окончен, долгие поездки на электричке и мягкая постель. Какие-то совершенно незначительные моменты, на которые я раньше не обращал внимания.       — После смерти ничего не будет, — произнес он.       Я хотел было возразить, что при жизни тоже ничего нет, кроме боли, но поток картинок продолжился: майские грозы, желтые листья в октябре, первый снег и первые листья на деревьях. Мир за пределами родительской квартиры, за пределами этого города, этой страны. Вид на Землю из космоса.       Я потряс головой.       — Странный вы, — сказал я.       Ну а что, он реально был странным. Пришел на мост в новогоднюю ночь и не дал мне убить себя, а теперь философствует. Как он тут вообще оказался? К слову, ответ на этот вопрос я так и не нашел.       Он, подтверждая мои слова, опять взял мои руки в свои, и я опять не сопротивлялся.       Со стороны города донеслись звуки взрывов и отблески разноцветного света. Кто-то запускал фейерверки. Он убрал одну руку, чтобы взглянуть на часы, а после сказал:       — С Новым годом.       Я улыбнулся, и это было искренне. Стало как-то радостно от понимания того, что этот новый год я встретил не с пьяными родственниками и матерью, а здесь, на железнодорожном мосту под ледяными хлопьями падающего снега. А ведь мог и не встретить.       Щеки болели от холода, но я продолжал улыбаться.       — Ага, с Новым годом.       Еще какое-то время мы с ним стояли на мосту, смотрели друг на друга и держались за руки. Странно, это действительно было очень странно, но я согрелся и успокоился, а остальное волновать будто бы перестало. Взрывы фейерверков еще долгое время были слышны, но позже стихли.       Наивная радость от осознания того, что наступил новый год прошла, и я задался вопросом, что делать дальше. Продолжать стоять на мосту с этим загадочным незнакомцем? Вряд ли это хороший вариант. Но и пойти домой я не мог. Не испытывал никакого желания столкнуться с гневом матери и толпой пьяных родственников. Если честно, я вообще не хотел предпринимать никаких решений и он, словно поняв это, предложил:       — Тебе нужно согреться, не хочешь пойти ко мне?       Мама говорила не ходить домой к незнакомцам домой, но мама также разбила мою голову о стеклянную дверь, а незнакомец спас от смерти, вроде как.       — Я не настаиваю, — мягко добавил он. — Если нет, то давай хотя бы провожу тебя. Хочу убедиться, что с тобой все будет в порядке.       Я усмехнулся. Едва ли что-то со мной все может быть в порядке, но внезапная забота с его стороны тронула. Возможно, ему казалось, что он теперь несет за меня ответственность, раз не дал мне с моста прыгнуть. Он не был обязан, о чем я и намеревался ему сообщить, но ничего внятного выдавить из себя не мог.       — Я… Ну… Вы это, в общем…       — Можешь обращаться ко мне на ты.       — Ладно. Ты, в общем…       Я так ничего и не сказал, ведь не знал, что следует ответить. Конечно, разум подсказывал отказаться от предложения. Пусть этот загадочный незнакомец и был добр ко мне, он казался подозрительным. Или, если быть точнее, загадочным. Не в плохом смысле, однако, перспектива оказаться ночью у случайного человека с улицы, должна была меня напрячь. Впрочем, подсознание продиктовало иной вариант.       — Мне некуда сейчас идти, — вздохнул я, — так что… В общем, было бы хорошо пойти к вам… тебе.       Он напоследок особенно крепко сжал мои руки, а потом выпустил их и уверенно зашагал через мост. Я молча последовал за ним. Хотелось столько всего спросить, но я не знал, с чего начать, поэтому начал с самого простого.       — Можно спросить? — поинтересовался я. — Почему ты оказался тут, в смысле на мосту в новогоднюю ночь?       — Возможно, с той же целью, что и ты, — меланхолично произнес он.       Я резко остановился, глядя ему в спину. Подобное откровение почти шокировало меня. Я не ожидал такой честности, которая почему-то прельщала. Мне показалось, что мы понимаем друг друга. У меня никогда прежде ни к кому такого не было. Все люди казались какими-то не такими, как я. Мне казалось, что меня от них отделяет высокая стена. Этот человек с моста стал первым, рядом с кем моя отрешенность развеялась.       — Но, — возразил я, — зачем тогда ты остановил меня?       Он замедлил шаг, позволяя мне беспрепятственно догнать его.       — Потому что… потому что понял, наверное.       — Что понял?       — Не знаю, — пожал плечами он. — Просто чувство такое возникло, что не надо.       Я попытался поставить себя на его место и пришел к выводу, что так же бы поступил, увидев кого-то, кто собирается прыгнуть с моста. Чисто из-за какого-то природного сострадания к людям.       — Спасибо, — сказал я, хотя так и не определился, благодарен я или все же зол.       Любопытство взяло верх, и я поинтересовался:       — А почему? Почему ты хотел это сделать?       Он посмотрел на меня. В голубовато-зеленых глазах промелькнула печаль, смешанная с чем-то, напоминающим скорбь.       — Первый новый год без них.       — Без кого?       Тогда я не понимал, что веду себя бестактно.       — Без дорогих мне людей.       Кажется, до меня все же дошло.       — Ой, извини, — промямлил я, — не надо было спрашивать.       — Ничего, — покачал головой он, но больше говорить ничего не стал.       Позже, миновав неловкое молчание, он спросил:       — Как тебя зовут?       — Артем, а тебя? И кто ты вообще?       Он таинственно хмыкнул, ответив:       — Человек, очевидно.       Мне показалось нелепым, что он не назвал свое имя, но выпытать его силой я не стал.       — Ладно, можешь ничего не рассказывать.       Он и не рассказывал, только улыбнулся мне. Точнее, я подумал, что он улыбнулся. Его лицо все еще было скрыто шарфом.       Шли мы не так и долго, но я совсем не запомнил, куда вела дорога. По ту сторону реки начинался частный сектор. Фонарей там было мало, дороги от снега не почистили. Это все, что я помнил, в остальном — пустота. Позже, пытаясь при свете дня найти его дом, сделать этого я не смог. Возможно, искал совсем не в том месте. Либо же его и вовсе не существовало.       Мы пришли к небольшому коттеджу, стоящему рядом с лесом. Фасад дома стерся из памяти, но его интерьер я запомнил хорошо. Там было уютно: деревянные стены, много мебели, картины и очень приятный свет люстры. В гостиной стояла елка. Она была такой, как на открытках или в американских фильмах про Рождество. Гирлянда на ней была золотистой, а не разноцветной, как это принято у нас, и мишуры не было, и звезды на макушке, только однотонные игрушки и искусственный снег. Там пахло деревом и ванилью. Все в его доме казалось каким-то совершенно непривычным, но по-своему родным. Это место, эти вещи — они словно были не из этого города или не из этой страны, или реальности. Это сложно объяснить, но, оказавшись там, я почувствовал себя нигде и одновременно везде.       — Раздевайся и проходи, — сказал он.       Рука его сперва стянула с головы шапку, а затем начала разматывать шарф. Я точно увидел его лицо, но я его не запомнил. В голове осталось лишь то, что он показался мне притягательным, может даже красивым.       Как себя вести и что делать я не совсем понимал. Он предложил:       — Не хочешь принять ванную? Тебе нужно согреться.       Определенно сомнительное предложение, но что-то заставило меня согласиться. Я расслабился и стал слишком податливым. Возможно, это от пережитого стресса. Так ведь часто бывает, когда сначала сильно понервничаешь, а потом плевать на все становится. Вот и со мной такое произошло. Я без нареканий согласился, совершенно не думая о том, что мой новый знакомый может оказаться каким-нибудь маньяком-извращенцем. Но в свое оправдание скажу, что похож он не был.       По узкой винтовой лестнице мы поднялись на второй этаж и пройдя спальню с большой кроватью, его спальню, скорее всего, очутились в ванной. Никогда прежде я не бывал в таких комнатах. Там было просторно, из окна открывался вид на ночной заснеженный лес. Сама ванная была большой и глубокой, совсем не такой, как у меня дома. На полках стояли какие-то аккуратные баночки, рядом лежала ровная стопка чистых молочно-белых полотенец. Но, пожалуй, больше всего меня впечатлили свечи, расставленные вдоль бортика ванной и то, что, первым делом, он потянулся к коробку спичек и зажег их. В воздухе появился хвойный аромат.       После он открыл воду и добавил в ванну содержимое одной из баночек. Тут же образовалась пушистая пена. Я улыбнулся, представляя, что нахожусь в каком-то дорогом отеле или вроде того.       — Бери любое из полотенец, они все чистые, — сказал он. — Постарайся расслабиться и отдохнуть.       Не дожидаясь какой-либо ответной реакции, он вышел из ванной, осторожно прикрыв дверь. В ней имелся замок, я мог бы его запереть, но не стал. Здесь почему-то я чувствовал себя в безопасности. В этом месте царила какая-то располагающая атмосфера, я действительно не думал, что мне угрожает что-либо.       Быстро стащив с себя одежду, я небрежно бросил ее на пол, но потом подобрал и аккуратно сложил, а после забрался в ванную. Теплая вода и ароматная пена тут же окутали мое тело. Я медленно выпустил воздух из легких, наслаждаясь мурашками, бегущими по коже. Губы невольно растянулись в блаженной улыбке. Не то чтобы я раньше не принимал ванную, но после долгого времени на морозе и всего случившегося, очутиться в теплой воде было до безумия приятно.       Где-то снаружи я услышал его шаги, а потом щелчок выключателя. Свет неожиданно погас, но комната не погрузилась во тьму. Свечи горели ярко, языки пламени отбрасывали на стены причудливые тени. Стало еще уютнее, чем было. Я окончательно расслабился и обмяк, затылок коснулся бортика ванной, веки сомкнулись.       Наверное, я бы уснул, если бы не стук в дверь.       — Можно? — спросил он.       Я невольно усмехнулся. Это же его дом.       — Ну да, — ответил я, нехотя выныривая из приятной полудремы.       Он вошел и быстро закрыл дверь, видимо, чтобы не выпускать тепло. В руке он держал чашку.       — Держи, — сказал он, протянув ее мне.       Он тут же отвернулся, наверное, чтобы не смущать меня, хотя за пеной ничего все равно не было видно. Я взял чашку. Она была теплой, ее содержимое пахло очень заманчиво, но темный цвет напитка меня пугал.       — Что это?       — Глинтвейн.       — Что?       — Это вино, подогретое со специями, — пояснил он. — Вкусно, попробуй.       Не соврал, правда было очень вкусно. Напиток оказался сладковато-пряным на вкус.       — Вино? — переспросил я. — Мне семнадцать вообще-то.       Он искренне рассмеялся. И я тоже.       На самом деле, я был только рад. Шампанское давно меня отпустило, а эта штука оказалась очень вкусной, а перспектива вновь запьянеть — заманчивой.       Неуверенно взглянув на меня, он спросил:       — Ты не против, если я посижу с тобой.       Сделав несколько маленьких глотков, я ответил:       — Эм, нет.       Получив одобрение, он присел на коврик и оперся спиной о борт ванной, на него же он закинул руку. Кончики его пальцев сперва задели пену, а потом коснулись воды, в это же мгновение наши взгляды встретились. Момент показался мне интимным что ли.       — Семнадцать, — протянул он. — Очень жаль.       Я сначала не понял, а потом понял. Наверное, правда жаль.       Сидя в теплой ванне и держа в руках кружку с глинтвейном, я будто забыл, что еще совсем недавно хотел убить себя. Оно просто вылетело из головы, как какой-то незначительный пустяк. Сейчас мне, впервые за очень долгое время, почему-то было хорошо. Я не ощущал привычной тоски и тяжести в груди. Жизнь больше не походила на бесконечный унылый кошмар.       — Можешь не отвечать, но… Почему? — серьезно спросил он, глядя куда-то в пустоту.       Этого человека я знал меньше часа, но он спас меня от смерти. Возможно, это должно было что-то значить. Суть в том, что я ему доверял. Просто смотрел на него и на каком-то подсознательном уровне знал, что могу довериться ему, что он меня поймет. Еще никогда прежде ни с кем у меня не было такого.       Я сделал еще один глоток и открыл рот, намереваясь ограничиться парой фраз о том, что мне не нравится жизнь, но я рассказал. Рассказал все. Про свои переживания, про семью, про несостоявшиеся отношения в интернете и желание умереть. Абсолютно все.       Вода начала остывать.       Он никак не комментировал мои слова, лишь слушал, иногда кивая. Лицо его выглядело заинтересованным, а взгляд — понимающим. Я не видел с его стороны ни неприязни, ни, главное, осуждения. Он просто слушал и, кажется, слышал.       Мне было комфортно и спокойно. И даже стало будто бы легче. С каждым произнесенным словом груз спадал с плеч. Под конец я обнаружил, что могу дышать. Это было удивительно.       Дойдя до момента, как я убежал из дома прямо в новогоднюю ночь и хотел спрыгнуть с моста, я замолчал. Он знал, что случилось дальше.       Когда молчание затянулось, абсолютное спокойствие начало покидать меня. К горлу подступила тревога. Мне хотелось заговорить, но я не знал, с чего начать. Прозвучавшая колкость была чем-то вроде защитной реакции.       — Что, думаешь, как выгнать меня из своего дома?       — Почему я должен думать об этом? — удивился он.       — Потому что я мерзкий. Сумасшедший. И пидор к тому же. Таких как я считают мерзкими.       Он выглядел сосредоточенным. Его плечи напряглись, брови свелись к переносице. Но позже он расслабился и повернул голову, посмотрев прямо мне в глаза. Его пальцы глубже погрузились в воду, случайно задев мое бедро, от чего я вздрогнул. То, что я услышал дальше, прозвучало тихо и словно откуда-то издалека. Еще раз ненавязчиво коснувшись меня под водой, он, не разрывая зрительного контакта, спросил:       — Можно тебя поцеловать?       Я вздрогнул. Его пальцы нарисовали витиеватую линию на моей ноге. Но позже, заметив, что я напрягся, он убрал руку. И внутри стало пусто, словно я лишился чего-то ценного. Головой я понимал, что не должен испытывать ничего подобного, но обстоятельства сложились именно так.       Воздух в комнате был влажным, тени, отбрасываемые огнем свечей, продолжали танцевать на стенах. Я внимательно посмотрел на него, но глаз не разглядел, слишком темно было, но я все равно увидел, как ярко они блестят.       Глядя на него, я хотел только одного — всецело довериться ему. Впрочем, я уже это сделал, рассказав обо всем, но чего-то будто бы не хватало. Поцелуй мог стать логическим финалом всего произошедшего. Да, неправильным и странным, но желанным.       Я медленно высунул руку из воды, чтобы прикоснуться к его пальцам, тем самым намекая, что он может продолжать трогать меня. Так он и поступил. Его рука вновь погрузилась в воду, и он погладил меня по бедру. Это мимолетное прикосновение было чем-то невероятным.       Голова немного кружилась то ли от алкоголя, то ли от переизбытка эмоций. Я допил остатки глинтвейна, поставил кружку на бортик ванной и дотронулся до собственной нижней губы, пытаясь вообразить, что будет, если мы поцелуемся. Я ведь никогда раньше не целовался. Ну если не считать тот случай с Дашей, но тогда это не продлилось и секунды, и было просто никак. Сейчас вряд ли окажется также. Но как тогда? Мне стало любопытно, да и просто захотелось. Сердце забилось чаще, надо полагать, от тревоги или предвкушения. Глубоко вздохнув, я тихо произнес:       — Можно.       Он убрал пальцы с моей ноги, но только для того, чтобы сменить позу. Он повернулся, пододвинулся ко мне и положил руки на плечи, осторожно погладил кожу, потом переместился к шее и дошел до лица, мягко обхватив его ладонями, а после… Он приблизился ко мне и коснулся моих губ своими. Невесомо, будто давая шанс на отступление, но едва ли я собирался отступать. Потянувшись к нему, я расслабил губы и разомкнул их, давая понять, что все в порядке.       Он поцеловал меня по-настоящему. Сперва нижнюю губу, затем верхнюю. Окончательно убедившись, что я не против, он скользнул языком внутрь, и я покорно открыл рот, позволяя ему углубить поцелуй. Это было мокро и… и очень хорошо. Настолько, что перед глазами я увидел разноцветные огни.       Когда-то, размышляя о том, каким будет мой первый поцелуй, я переживал из-за того, что растеряюсь и не соображу, что делать. Оказалось, что тревоги были совершенно беспочвенными. Пусть я и не знал, как правильно действовать, инстинктивно все понял. Я не спрашивал совета у разума, доверился сердцу. А оно диктовало обнять его руками за шею и целовать, целовать, целовать…       Все кружилось и уплывало куда-то. Наверное, я забыл, что человеку необходимо дышать. И еще долго не мог вспомнить, даже когда поцелуй прекратился.       Он первым отстранился от меня. Я нехотя приподнял веки, замечая, что между нашими губами протянулась ниточка слюны. Она разорвалась, когда он спросил:       — Тебе лучше?       Странный вопрос. Но мне правда стало лучше. Это было похоже на то, как стихает боль после удара. Точнее на момент, когда она перестает ощущаться, и ты понимаешь, как же хорошо ее не испытывать.       Я кивнул.       — Ты хочешь продолжить?       Наверное, тогда я не понял, на что он намекает. Я в принципе перестал думать в ту самую секунду, когда он прикоснулся к моим губам. И больше не думал до самого утра. Утром мне предстояло проснуться в его постели и, быстро попрощавшись, пойти домой. Но пока у нас еще было время.       Действие вместо ответа. Я притянул его у себе за шею и поцеловал первым. Мы делали это долго и жадно, отрываясь друг от друга только для того, чтобы вдохнуть через рот. Если первый поцелуй был невинным, то этот — нет. В нем крылся подтекст, страсть, может даже пошлость, но меня это не волновало, ведь все вышеперечисленное не исключало главного — чувств. Чем дольше и настойчивее он касался меня, тем больше я ему доверял.       Оторвавшись от губ, он влажно дотронулся до моего подбородка. Я инстинктивно запрокинул голову, и он поцеловал меня в шею, провел по ней языком. У меня в ушах отдавался стук сердца. Стало очень жарко. Думаю, мне никогда не было настолько жарко.       Здесь мне хотелось бы сделать отступление и сказать о том, что тогда я был подростком и, как и все подростки, желал секса. Однако, когда загадочный незнакомец целовал меня в шею, а я сидел перед ним в ванной абсолютно голым, я не думал о сексе. То есть, разумеется, я подозревал, что все идет именно к нему, но у меня не было никаких мыслей на этот счет. Я не радовался неожиданной перспективе лишиться девственности, и не волновался, хотя должен был, по идее. Я не вспоминал о порно и не пытался предугадать, как все произойдет. В голове была блаженная пустота. Мне было приятно, я быстро возбудился, но дело было совсем не в физических ощущениях. Происходящее являлось чем-то более глубоким, чем-то похожим на… любовь.       Возможно, это глупо. Я даже не знал имени этого человека, но мне правда казалось, что в ту ночь я смог коснуться этого эфемерного понятия, именуемого любовью. Я доверил этому человеку свою душу, и он принял ее, принял всего меня. Никогда после мне не довелось испытать ничего подобного. Поэтому да, я в праве считать, что это был не просто секс. И даже если не любовь, то что-то очень близкое к ней.       Когда он целовал мою шею, мне казалось, что я умираю. Хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.       Но он отстранился. Погрузил руку в ванну и сказал:       — Вылазь, вода уже холодная.       Еще бы немного, и атмосфера была бы разрушена. Он поднялся на ноги, видно собираясь выйти, чтобы не смущать меня, но я остановил его.       — Не уходи!.. Пожалуйста…       Это прозвучало отчаянно. Я боялся остаться один.       Если задуматься, то я всегда был один. Не в том смысле, что рядом никого не было, люди как раз были, но я всегда был отрешен от них. Никто по-настоящему не понимал меня, не желал понять, не верил в то, что мне плохо. Все либо были равнодушны, либо осуждали. Но он нет. Только с ним я впервые понял, какого это — не быть в одиночестве.       — Хорошо, — сказал он, мягко улыбнувшись.       Он повернулся ко мне спиной, а я открыл слив в ванне и поднялся, взяв лейку душа в руки, чтобы смыть остатки пены. Он стоял неподвижно, не пытался подсмотреть, но мне хотелось, чтобы он видел.       — Эй, — позвал я.       Он обернулся. Мне нравилось осознание того, что он смотрит на меня. Я не испытывал никакой неловкости или смущения, тем более стыда.       Смыв всю пену, я выключил воду и выбрался из ванной, быстро обтерся полотенцем и, небрежно бросив его на пол, подошел к нему. Протянул руку к его лицу и погладил по щеке, тем самым пытаясь спросить разрешение на дальнейшие действия. Он кивнул, и по взгляду я понял, что он разрешает. Все, что угодно.       Я отдался инстинктам, окончательно перестав думать о чем-либо.       Я подцепил край его футболки и потянул ее вверх, он покорно поднял руки. От джинсов и белья он избавился сам. Я не рассматривал его тело, было слишком темно и мне этого не требовалось. Я прильнул к нему, целуя в губы. Это не продлилось долго. Он ушел от прикосновений моих губ и просто обнял меня. Притянул к себе, зарывшись в волосы одной рукой, а другую положив на спину.       Сперва я растерялся, но потом мне стало так хорошо и спокойно. Эти обнаженные объятия были обречены навсегда остаться самым интимным моментом в моей жизни.       Ничего толком не происходило. Мы просто обнимались, но это не было просто. Это было чувственно, очень лично, кожа к коже, душа к душе. Так, словно это и есть любовь. Он гладил мою спину, а я прижимался щекой к его плечу.       Спустя неопределенное количество времени он спросил:       — Ты хочешь продолжить?       Я мог бы сделать вид, что не понимаю, о чем он, но я понимал.       — Да, конечно, — уверенно и будто бы умоляюще сказал я. — Дело не в… дело не в сексе, я просто хочу быть с тобой, понимаешь?       Он по-доброму усмехнулся и потрепал меня по голове.       — Хорошо, сегодня я буду с тобой, но я хочу попросить тебя кое о чем.       Я был готов пообещать ему все, что угодно.       — Да, — прошептал я, касаясь губами его кожи.       — Подумай о жизни.       Он поцеловал меня в губы прежде, чем я успел сообразить, что это значит. К слову, я так до конца и не понял. Но все же выполнил его просьбу. Пока мы целовались, мне было хорошо, и я вспомнил о других моментах, когда мне тоже, вроде как, было хорошо. Я думал о жизни. О прохладе летнего утра, о лилово-розовых закатах, о мультфильмах, что я смотрел в детстве по телевизору. О хороших моментах, которые вдруг стерлись из памяти.       Его кровать оказалась мягкой. Постель чем-то напомнила кудрявые облака на небе. А его поцелуи напоминали о жарких солнечных лучах, касающихся лица. И пусть за окном падал снег, мне было тепло.       На противоположной от кровати стене висела гирлянда, такая же золотистая, как и на елке. Огоньки плавно гасли, а потом разгорались вновь. У наших поцелуев был привкус вина и наслаждения. Я таял под его прикосновениями, хватая ртом воздух.       Кажется, он что-то спрашивал. О том, было ли у меня раньше. Он также пообещал, что будет осторожен. Впрочем, я в этом не сомневался.       К сожалению, я плохо запомнил подробности того, что случилось дальше. Воспоминания о первом сексе почему-то вылетели из головы. Я не могу сказать, как именно все происходило. В голове остались лишь какие-то обрывки воспоминаний. В них он касался меня. Я полностью отдался ему, испытав наивысшее наслаждение.       Однако то, что я не запомнил подробностей, совсем не значит, что я забыл то, что ощущал в ту ночь, когда мы с ним стали единым целым. Это были мгновения, наполненные удовольствием и спокойствием. В этих воспоминаниях был он и я, а еще любовь и… жизнь.       Мне правда сложно объяснить, но лежа под ним на смятых простынях, теряясь в сдавленных стонах и физических ощущениях, я впервые ощутил себя живым. Я впервые мог дышать. Я, кажется, понял, что в этом мире есть что-то кроме страданий. И этого чего-то предостаточно, нужно лишь суметь разглядеть это.       Он, наверное, вновь читая мои мысли прошептал, опаляя щеку горячим дыханием:       — Это и есть жизнь.       И мне стало так жаль, что совсем недавно я мечтал лишить себя ее.       Дойдя до пика наслаждения, я где-то глубоко внутри пообещал себе, что никогда не поступлю так.       А после я устало закрыл глаза, и он отпустил меня.       Уже почти уснув, я спросил:       — Еще встретимся?       Он долго молчал, но потом все же ответил:       — Да. Хотя это зависит от тебя.       Совсем не помню, как прощался с ним на следующее утро, помню только как вернулся домой и соврал матери о том, что встретил новый год в компании одноклассников. Она никак не отреагировала.       Удивительная история, вызывающая множество вопросов, ответы на которые никогда не будут найдены. Однако именно благодаря ней я все еще здесь.       В этой квартире. В этом городе. В этой жизни.       Я потряс головой, возвращаясь в реальность. Часы показывали, что до нового года осталось чуть больше сорока минут. Нужно было воспользоваться этим временем и убрать осколки стекла с пола, но я не хотел. Я сидел на диване и улыбался.       Мне вдруг стало хорошо. Я до последнего не желал вспоминать эту историю. Утром на станции мне даже смотреть на железнодорожный мост было боязно. Казалось, что стоит отдаться воспоминаниям, как станет больно и тоскливо. Но случилось все ровно наоборот. Мне стало хорошо. И тепло. А еще я, кажется, понял, почему он попросил меня тогда думать о жизни.       Хотя… Может его и не существовало в принципе, этого таинственного незнакомца, спасшего меня от смерти. После, вечером первого января, осматривая себя в зеркале, я не нашел никаких признаков прошлой ночи: ни засосов, ни царапин, ничего. Что уж говорить, я даже не нашел его дом. Пару раз при свете дня ходил в частный сектор, но не увидел там ничего, хотя бы приблизительно похожего на то место, куда он меня привел.       Знаете, я не верю в мистику и прочие сверхъестественные штуки, но та история правда немного таинственная. А еще стыдная и нелепая до ужаса. Я, будучи семнадцатилетним школьником, переспал с совершенно незнакомым человеком. Это явно не то, чем следует гордиться. Я и не гордился, воспоминания о той ночи я спрятал глубоко внутри и хранил их, бережно хранил.       Как бы это все ни выглядело со стороны, тот новый год переломил что-то в моем подсознании. Нет, мне не стало хорошо в один момент, чудес не бывает. Привычная апатия и тоска оставались со мной и остаются до сих пор, но я смог найти в себе силы, чтобы двигаться дальше. Я вытерпел оставшиеся полгода школы, поступил в университет, а потом и вовсе переехал заграницу. Ничего бы этого не было, если бы не та ночь.       Смешно даже. Поэтому я и улыбался.       С годами я постепенно начал забывать о той встрече на мосту, но, на самом деле, всегда помнил о ней. Просто почему-то боялся этих воспоминаний. Оказалось зря. Сейчас, вновь пропустив через себя все это, я почувствовал себя лучше. Мне стало радостно. Пришло осознание того, что жизнь еще не закончилась. Как и осознание того, что она у меня все еще есть.       Желая окончательно отдаться ностальгии, я встал с дивана, быстро оделся, на этот раз не забыв про перчатки, и вышел из квартиры. Думаю очевидно, куда лежал мой путь.       Погода стояла почти такая же, как и десять лет назад. С неба мирно падали крупные хлопья снега. Только теперь я не бежал, а шел размеренным шагом, мне некуда было торопиться. Минут через двадцать я оказался на вокзале, спустился к путям и по рельсам дошел до моста. Он ни капли не изменился. Разве что ржавчины стало больше.       Как и в тот день, я положил руки на ограждение и крепко сжал его. Смотреть вниз было тревожно. Я знал, что не увижу ничего, кроме темноты, но все равно посмотрел. Внизу шумела вода, напоминая мне об ошибке, которую я чуть не совершил.       Да, теперь я понимаю, что это была бы ошибка. Во многом потому, что в моей жизни нашлось место и хорошему. Да, не счастье, в той мере о которой можно мечтать. И не любовь. Но все равно что-то хорошее, и оно стоило того.       Помню перед тем, как заснуть, я спросил у него, встретимся ли мы еще. Он ответил утвердительно, но стоит ли говорить, что я больше никогда его не видел. Впрочем, я на это перестал надеяться с тех пор, как не сумел отыскать его дом, а потом и вовсе усомнился в его существовании. Но он же обещал!       Прямо сейчас, вглядываясь в темноту текущей под мостом реки, я вдруг понял, что, быть может, он обещал мне не совсем встречу с ним. Он сказал одну фразу: «Это и есть жизнь». Возможно, он имел в виду это. В смысле то, что у меня будет жизнь благодаря ему. Ну либо же все это ерунда и теория, придуманная мной, никакой критики не выдерживает.       Сложно вообще что-то сказать. Слишком все это странно.       Спроси у меня кто сейчас, хочу ли я вновь увидеть того незнакомца, я бы засомневался, но скорее хотел бы. Не ради того, чтобы повторить, а чтобы убедиться, что все в действительности случилось. Но даже если нет, ничего страшного, думаю.       Громкая вспышка заставила меня вздрогнуть. Я обернулся, видя, как в небе расцветают яркие вспышки фейерверков. Их запускали где-то совсем недалеко. Наверное, на площади у вокзала.       Я посмотрел на наручные часы. Оказалось, что сейчас ровно двенадцать.       Меня кто-то легко тронул за плечо. Я посмотрел в сторону и на миг мне показалось, что я вижу перед собой добрые голубые глаза с зеленоватым отливом. Разумеется, там никого не было. Однако я все равно вслух произнес:       — С Новым годом.       Да, не сейчас, но может я еще встречу его когда-нибудь. Ведь пока мы живы, всякое может быть.

Конец