12 членов экипажа

Голубой никогда ничем не выделялся на фоне остальных членов экипажа. Имея характер спокойный и даже в чём-то флегматичный, он никогда ни с кем не ссорился и на рожон не лез. Мало участвуя в общих беседах и никому не доверяясь, он предпочитал топтать коридоры корабля в полном одиночестве, поэтому некому было за него поручиться. Впрочем, и подозревать его тоже было не в чем. По крайней мере, он так думал. До этого момента. — Это голубой убил красного! Это он! Голубой даже и не понял, кто именно это произнёс. Он даже не сразу осознал, что его в чём-то обвиняют. А когда же он наконец додумался как-то ответить, весь экипаж уже оказался настроен против него. Как тупые овцы, ведомые стадным инстинктом, они обвиняли его, не приводя никаких достойных аргументов, а он пытался оправдаться, в подробностях расписывая, чем он занимался и где он был. Разумеется, он ни разу не пересекался с красным и был далёк от места преступления, но никто не спешил это учитывать. Быть может, он говорил слишком спокойно? Слишком тихим голосом? Поэтому они не восприняли его? Поэтому не прислушались?.. Ха. Не важно. То, что происходило дальше, было вполне предсказуемо для кого угодно, но только не для голубого. Он почему-то до последнего верил, что остальные вот-вот опомнятся, воскликнут что-нибудь вроде «ох, прости, были не правы!» и начнут совместно с голубым вычислять настоящего убийцу. Поэтому, когда время на обсуждение закончилось и отобразились результаты голосования, голубой не поверил. Он долго вглядывался в голоса напротив своего имени, пытаясь понять, где в вычислительной системе корабля закралась ошибка. И не сразу понял, что никакой ошибки нет. Когда его дружно затолкали в небольшой отсек, служащий для выбрасывания всякого рода мусора в открытый космос, он этому не противился. Наверное, не мог до конца поверить в происходящее. Но он помнит свой испуг, когда со свистом закрылась стеклянная перегородка, отсекая его от привычных коридоров корабля. Помнит, как смотрел сквозь стеклянную дверь на пестрящие по ту сторону разноцветные скафандры, как отчаянно пытался что-то доказать им, хоть это всё и было уже совершенно бесполезно. Помнит, как судорожно пытался рассчитать, на какое время ему хватит кислорода, пытался придумать, за что на этих гладких стенах можно зацепиться, чтобы его не унесло в открытый космос. А потом металлические створки позади него с треском раскрылись и его вынесло в холодную невесомость вместе с какими-то пожухлыми листьями и прочей ерундой. Подумать только, он улетел с корабля, как никому ненужная куча мусора, и никто, никто не додумался остановить это. Никто. Свою смерть голубой не хочет помнить. Такой участи он не пожелал бы никому, даже тем тупым идиотам, что выкинули его. Первые секунды он просто судорожно барахтался, месил окружающий вакуум руками и ногами, как будто бы был в воде и пытался выплыть на поверхность. Ужас, который он испытал за те страшные минуты своей жизни, не передать словами; никогда в жизни у него ещё не случалось такой сильной истерики, никогда ещё он так отчаянно не кричал, до боли в животе и голосовых связках. В конце концов в порыве истеричного барахтанья он задел рукой какой-то жизненно важный шланг и так сильно дёрнул его, что тот оказался выдернут из скафандра. Как бы отчаянно ни старался голубой вернуть его на место, шланг никак не давался в руки. Драгоценные остатки кислорода стремительно улетучивались в космос, заставляя шланг извиваться и выскальзывать из дрожащих рук, отчего голубой нелепо кувыркался и крутился на месте, как плохо откалиброванный корабль. Он даже не знает, что было первым. Потерял ли он сознание от недостатка кислорода? От холода? От ужаса? Но момент между жизнью и смертью был перечёркнут непроглядной чернотой. Абсолютно нелепая смерть. Никому не нужная. Одинокая. Смерть в равнодушном космическом холоде и судорожной агонии, теперь он — призрак. Бесплотный, бесшумный. Мёртвый. Сложно было поверить, что это всё. Что всё закончилось. Голубой даже после смерти продолжил метаться и кричать, словно ещё был живым, словно это имело какой-то смысл. Он сходил с ума, летая по кораблю и пытаясь с кем-нибудь заговорить. Он злился, рыдал, ненавидел. Он хотел жить, но всё это только сильнее и сильнее истончало его сознание, заставляя его исчезать и гаснуть. А потом… А потом ему вдруг встретился красный. *** …Они сидели вдвоём на внешнем корпусе корабля, вглядываясь в чёрную пустоту, изредка прерываемую белыми точками звёзд. Голубой, на автомате попытавшийся отыскать среди множества точек Большую Медведицу, разумеется, ничего не нашёл, и от этого неприятно защемило что-то в его усталой мёртвой душе. Неприятно было осознавать, насколько здешние звёзды чужие, насколько они не такие, непривычные, не те. Совсем не родные. И Солнце — такое тёплое и родное Солнце вместе с его смешными маленькими планетами, с любой из которых можно было полюбоваться привычными рисунками созвездий — оно там, далеко, слишком далеко, во многих тысячах безжизненных километров отсюда. И здесь, на здешнем темном небе, его даже не различить, его не увидеть, настолько оно далеко. Голубой впервые прочувствовал, насколько большое расстояние отделяет его от дома. Впервые осознал это по-настоящему. И это было очень неприятным осознанием. — Ты хочешь что-то сказать мне? — мрачно поинтересовался сидящий сбоку красный, внезапно разрезая незыблемую космическую тишину. Голубой медленно повернулся к нему, всматриваясь в призрачное лицо напротив, удивлённый, как красный это понял. Ни тот, ни другой почти не общались, когда были живы. Они просто вместе существовали на корабле, никак друг друга не трогая и не задевая. Настоящее же общение началось уже после смерти, когда они наткнулись друг на друга в хитросплетении корабельных коридоров и голубой был на пике своей посмертной истерики. Поскольку красный был единственным, кто мог его слышать, голубой врезался именно в него со всеми своими эмоциями, рыданиями и безумными криками, отчаянно жестикулируя и крупно дрожа всем телом, как какой-нибудь несчастный эпилептик. И красный на удивление спокойно и терпеливо принял голубого, пытаясь успокоить его настолько мягко, насколько только это было возможно. Сначала красный пытался достучаться до голубого словами, но слетевший с катушек голубой не был способен услышать. Поняв это, красный попытался было мягко схватить конвульсивно дёргающегося голубого за руки или за плечи, чтобы остановить его, чтобы он хотя бы на время перестал метаться туда-сюда, но голубой с завидной лёгкостью вырывался из мягких ухватов красного. И тогда уже красный отбросил всякую мягкость. Изловчившись и достаточно грубо схватив голубого за дрожащие плечи, он притянул его к себе и обнял так крепко, как только мог. Из таких сильных призрачных объятий вырваться было уже нелегко, и, как бы активно не колотило голубого, красному удалось удержать его на месте, пока истерика наконец не начала сходить на нет. Красный был очень терпелив и внимателен. Он не ослаблял хватку ровно до тех пор, пока не убедился, что рыдания голубого из стадии отчаянного рёва перешли в стадию обессиленного тихого плача. И тогда он наконец ослабил хватку, но голубой, несмотря на подаренную ему свободу, из этой хватки так никуда и не делся, оставшись у него руках и продолжив рыдать что-то крайне нечленораздельное, но определённо связанное с собственной смертью. Словно пытался объяснить, что с ним случилось, но суть красный уловил далеко не сразу. Должно быть, если бы красный вообще не появился тогда на пути, голубой попросту сошёл бы с ума. Нельзя сказать, что теперь, здесь и сейчас, голубой был кристально спокоен. Он был скорее опустошён и душевно обессилен всем тем, что ему пришлось пережить, и только поэтому молчал вместо того, чтобы продолжить свои отчаянные рыдания. Его по-прежнему слегка колотило, как будто призрачное тело было настоящим и могло испытывать настоящее нервное напряжение, но красная рука, лежащая поверх его руки, успокаивала голубого, как бы говоря, что не он один прошёл через всё это. — Когда я стал мёртвым, я заметил, что теперь могу слышать чужие чувства, — пояснил красный. На печальном мрачном лице на мгновение промелькнула усталая улыбка, — И я чувствую, что у тебя появилось желание что-то озвучить, но ты молчишь. — А… Да, — севший голос голубого всё ещё мелко дрожал, но слова его уже были вполне разборчивы, — Я хотел узнать… Как ты умер? Кто… Убил тебя? Голубой сразу же пожалел, что спросил об этом. Лицо красного резко исказилось, он отвернулся и в тот же самый момент голубой ощутил на себе, какого это, когда ты слышишь чужие чувства. От красного мощными волнами исходили такие концентрированные горечь, злость и сожаление, что, казалось, голубой вот-вот утонет в них без остатка. Кто бы ни сделал это… Кто бы ни убил красного, смерть его явно не была простым бездушным убийством. — Это неважно, — наконец медленно произнёс красный, кое-как справившись со своими чувствами. Его мрачный голос ещё больше помрачнел, слова давались ему с большим трудом. Внешне казалось, как будто бы он постарел на несколько лет. — Не имеет значения, кто это сделал. Я не хочу об этом вспоминать. Голубой молчал. Он был оглушён чувствами красного и уже не вполне понимал, где кончаются чужие эмоции и начинаются его собственные. Обессиленный и опустошённый своими переживаниями, а теперь ещё и переполненный чужими, он оказался совершенно потерянным. И больше говорить красному ничего не стал. Лишь в какой-то момент голубой, повинуясь внезапному порыву, вытащил свою руку из-под руки красного и молчаливо положил её поверх. Красный сначала даже вздрогнул, затем как-то недоверчиво повернул голову к голубому. Сложно сказать, что именно читалось в его взгляде, но мрачное осунувшееся лицо ненадолго тронула усталая улыбка. И от этого мёртвой душе голубого стало немного теплее. *** По всем законам призрачного бытия голубой был свободен. Абсолютно свободен. Не стеснённый более своей физической оболочкой, он без труда мог проходить сквозь стены, предметы разных размеров и даже через живых людей. Иногда последние, кажется, даже реагировали на это, резко вздрагивая, чихая или ни с того ни с сего останавливаясь на полном ходу. Больше всего на свете голубой жаждал вернуться на Землю. Это было его единственным, а потому очень сильным желанием, ведь где-то там, далеко, всё ещё оставались живыми его родные и близкие. Очень хотелось увидеть их снова, вглядеться в родные улыбчивые лица, сказать, что он тут, что всё хорошо. Хотелось снова послушать, как отец ворчит на доставучих соседей, а мама, смеясь, припоминает что-нибудь из папиной молодости, доказывая отцу, что сам он был в сравнении с ними сущим мракобесом. Хотелось пройтись по живой улице, обычной живой улице, наполненной людьми, деревьями, маленькими магазинчиками и фургончиками с мороженым, чувствуя на коже приятный летний ветер и ласковое тёплое солнышко. Но больше всего на свете хотелось снова обнять младшую сестру. Она с таким нетерпением ждала его каждый раз, стоило ему только отправиться в рейс! Каждый раз, когда он уходил, она трогательно и крепко обнимала его на прощание, во всю силу своих маленьких детских ручек, требуя, чтобы он обязательно вернулся и они вместе пошли кататься на велосипедах. И он обнимал её в ответ, улыбался и обещал, что вернётся и они покатаются. Обязательно-обязательно. И всё будет хорошо. Но в этот раз… Голубой не был всесилен. Он был всего лишь призраком, но даже в таком состоянии он стремился исполнить обещанное, чтобы с ним при этом ни случилось. И он отправился бы на Землю прямо сейчас, сквозь время и пространство, если бы знал, где она, рядом с какой из белых светящихся точек. Координаты в бортовом компьютере ровным счётом ни о чём ему не говорили, ни о том в какую сторону лететь, ни о том, с какой скоростью. Ни о том, как не потеряться в холодном космическом пространстве, что казалось голубому даже более страшной участью, чем его недавняя смерть. Многие сотни, тысячи, миллионы километров ледяной пустоты, которые не содержат в себе ничего, кроме безжизненного молчания, и многие сотни лет скитания в этой пустоте в совершенном, тотальном одиночестве. Голубой не мог себе этого позволить. Только поэтому он всё ещё оставался на корабле, изредка переговариваясь с призраком красного и равнодушно наблюдая за жизнью живых. Этот проклятый корабль рано или поздно всё равно долетит до намеченной цели, как бы предатели ни старались сбить его с верного курса. По крайней мере, голубой очень надеялся, что будет именно так, что экипаж вычислит среди себя настоящих засланцев и выкинет их прочь, как бесполезный мусор. Как выкинули они тогда его самого. Может, он возлагает на этих тупиц слишком большие надежды. Может быть, они так никогда и не поймут, кто из них настоящий предатель, продолжив выкидывать невинных вместо убийц, руша их хрупкие жизни, полные надежд, чувств и ощущений. Голубой всё равно постарается им помочь, если мёртвый призрак вообще способен на это. Он не был до конца уверен, но, казалось, когда он летает рядом, живые чинят корабль немного быстрее. Что странно, он не чувствовал к экипажу ничего, ни ярости, ни презрения. Просто холодное, мёртвое равнодушие, пустую безразличную эмоцию. Нет, он не простил их за то, что они с ним сделали, но при этом они совершенно не интересовали его. А, он, по-видимому, совершенно не интересовал их; голубой ни разу не слышал, чтобы кто-то упоминал его в своих разговорах. Перелёт обещал быть долгим, но голубой согласен был ждать. Его терпения теперь хватит на целую вечность. Мёртвую вечность. Он снова увидит её, крепко обнимет, погладит по взъерошенной маленькой голове. Заглянет ей в глаза, и, пусть даже она этого не услышит, скажет, что всё хорошо. Всё хорошо. Только не плачь.