я в смерть бывал мучительно влюблен

      

я в смерть бывал мучительно влюблён, когда во мраке слушал это пенье, я даровал ей тысячи имён, стихи о ней слагая в упоенье. © Джон Китс

      Ночь выдалась удивительно теплой для середины октября. Полнолуние закончилось пару дней назад, и тени отрезали от круга луны ломти один за другим. Звезды-зрачки, будто бы с удивлением смотрели за тем, как талантливый художник и золотой мальчик из приличной семьи — Ксавье Торп крался по карнизу академии «Неверомор» на высоте без малого пятидесяти футов.       Своему поступку он был удивлен не меньше, а в голове так и гудел вопрос, который хотелось выкрикнуть вслух:       — Какого хрена я здесь делаю?       Возможно, что отсюда высшие силы расслышали бы его лучше. Впрочем, как и директор, как и остальной педагогический состав, и они явно были бы недовольны прогулкой парня в женское крыло. Поэтому приходилось молчать и медленно пробираться дальше. Под подошвами кедов скрипела каменная крошка и ссыпалась вниз, как какой-нибудь сонный порошок сказочного Сэндмэна.       Не то, чтобы для него были характерны такие безумные поступки, но Уэнсдей Аддамс определенно умела сводить с ума.       Каждый раз, когда он встречался с её тяжелым немигающим взглядом — не глаза, бездна кроличьей норы да сразу в двойном экземпляре — у него во рту пересыхало, всё внутри сковывало холодом, а по спине бежали мурашки, словно ледяные пальцы смерти пересчитывали ступеньки-позвонки. Кто-то бы сказал, что это верные признаки смертельной болезни, но на деле всё было ещё хуже — это любовь.       Рядом с Уэнсдей он будто снова становился неуклюжим мальчуганом, который нелепо застрял в гробу с мёртвым телом собственной крёстной тётки.       Им было по десять. В поминальном зале детям было смертельно скучно — иронично звучит, не так ли? Ксавье даже не помнил, кому принадлежала это без сомнения глупая идея поиграть в прятки на похоронах, но вот не менее дурацкая затея спрятаться в гробу родилась в его собственной голове. Решил, сделал, застрял. В той страшной тесноте, удушающем запахе лилий и формалина, к нему пришла первая в жизни паническая атака.       Если бы его не услышала Уэнсдей, то… Да это верная претензия на лауреата премии Дарвина.       Когда она с усилием приоткрыла крышку гроба уже подготовленного для отправки в печь крематория, он был готов разрыдаться от облегчения. Он даже порывался заключить Аддамс в объятия, не замечая, как она сторонится, совершенно потеряв к нему и всей этой ситуации интерес.       — Спасибо! Спасибо! Спасибо! — он рассыпался в расторопных заикающихся благодарностях, на что Уэнсдей тогда лишь поморщилась и поспешила исчезнуть за углом в диаметрально противоположной стороне коридора, мотнув косичками-виселицами на прощание.       Теперь-то Ксавье знал, что Уэнсдей его толком и не запомнила. И явно не могла предположить, что та единственная мимолетная встреча стала для него наваждением на несколько долгих лет.       Сколько раз он рисовал её профиль и анфас по памяти — не сосчитать. Тяжелая штриховка для тьмы радужки, темно-вишневый мазок резных губ, острый подбородок с легким нажимом ямочки. И все это на многих и многих шероховатых листах пухлых скетчбуков.       Шло время. Он вытянулся вверх и заметно похорошел, что красноречиво подтверждали заинтересованные взгляды девчонок на улицах и в академии. Бьянка подсела к нему на обеде первой, без обиняков пригласила на свидание, а уже вечером они горячечно целовались, сидя на берегу тихой речной заводи за школой.       Казалось, он исцелился, переболел, забыл черные глаза-топи… До тех пор не увидел её в школьном дворе — опасно-острые скулы; все такая же упрямая линия пухлого рта и ониксовые омуты глаз. В которые он тут же без оглядки нырнул. И захлебнулся в обжигающем холоде.       Казалось, Уэнсдей Аддамс было дело до чего угодно, кроме Ксавье. Даже до этого чертова Тайлера Галпина, что жгло изнутри больнее всего.       Но кажется, что сегодня все изменилось. На счастье или беду.       Кто-то явно был в его комнате, хотя легкий аромат чужого присутствия тут же заглушили тяжелые духи внезапно пришедшей Бьянки, но скетчубук на столе все ещё был открыт на странице с портретом Уэнсдей. А Ксавье точно помнил, что закрывал его перед уходом на пробежку.       И вот теперь он медленно приближался к девичьему крылу по фасадному карнизу, чтобы донести до Аддамс важную мысль — насколько для каждого человека священна приватность и то, что это следовало бы уважать. Хотя своим внезапным визитом он собирался это тут же опровергнуть по всей видимости. Мысли суетились в голове — и возмущение от её вторжения причудливо мешалось с желанием увидеть замешательство на её лице; растерянность от того, что он оказался умнее хитрейшей Уэнсдей… Да и к чёрту, просто увидеть её.       Последние пару футов он преодолел торопливо, ловко перепрыгнул через балюстраду на небольшой выступ балкона. Решительно подошел к окну и уже приготовился постучать в стекло…       Уэнсдей Аддамс была в комнате совсем одна. Видимо, она принялась готовиться ко сну и уже скинула свои тяжелые ботинки, сразу став на тройку дюймов ниже обычного. Совсем миниатюрная — тонкий темный силуэт, который искажало старинное стекло, делая её похожей на драматичную героиню немого кино.       Ксавье замер перед паутиной витража, подобно мотыльку попавшему в эту сеть. Стоял и просто смотрел, как героиня его самых сладких мечтаний и самых страшных кошмаров медленно стягивает чулок с правой ноги, обнажая молочно-белую кожу голени.       И как его сердце может одновременно так громко стучать, отдаваясь болезненно в голове, и в груди, и внизу живота? Он весь будто бы превратился в эту пульсирующую сладостную муку.       Ксавье тяжело сглотнул, когда увидел её крохотную розовую ступню с аккуратными пальчиками. Ногти окрашены в неизменно черный.       Раньше он встречался с Бьянкой — сиреной, самым манящим и сексуальным существом в мире. Да и без своих чар она могла легко вскружить голову любому. Поэтому он и представить себе не мог, что от одного только вида босой девичьей стопы его может бросить в жар, сравнимый с адскими кострами. Впрочем все связанное с Уэнсдей не похоже ни на одно из известных ему прежде ощущений.       Аддамс ничего не подозревала, и Ксавье тошнило от самого себя и этого проступка. Он действительно очень хотел все прекратить и уйти, но продолжал стоять и смотреть на то, как Уэнсдей скатывала с ноги второй чулок.       В голове настойчиво крутилась строчка из панк-хита — «И теперь я хочу быть твоим псом». Было в нём что-то невыносимо созвучное с его собственными мыслями и настроениями — осознанная обреченность и непроходящий зуд желания. Он действительно был готов просто находиться рядом с Аддамс на любых её условиях, лишь бы не прогоняла. Это жалко, это дико, это невыносимо желанно.       За стеклом, в каких-то несчастных нескольких ярдах от него, Уэнсдей принялась расстегивать черную блузку. Ксавье хватило лишь одного вида хрупкого плеча и смоляной косицы, которая скользнула по алебастровой коже узкой змейкой, чтобы весь копившийся внутри жар, абсолютно позорно стек вниз и почти выплеснулся в узкие форменные брюки.       — Чёрт! — Он выругался сквозь зубы и метнулся к краю балкона, даже не осознав того, как снова оказался на узком карнизе.       Только бы она не услышала, только бы не заметила… Лучше бы убила, чем узнала и посчитала мудаком и извращенцем. В таком случае, лучше бы он сейчас упал и разбился. Стыд сильнее страха.       До окна собственной комнаты, Ксавье добрался почти что в беспамятстве. В ушах барабанно колотилось сердце, заглушая все окружающие звуки. Он попытался отдышаться и устало прикрыл глаза, буквально на долю секунды, но под веками тут же вспыхнула подсмотренная раннее картина — ещё отчетливее, чем наяву. Это выбило воздух из легких, как хороший удар под дых.       Ксавье потер глаза, хотя от зрелища, которое казалось отпечаталось на самих глазных яблоках, это не помогло. Он устало поплелся в душ, сбрасывая по пути одежду.

***

      Он сидит в мастерской — глаза немилосердно болят от немигающего разглядывания листа. Изящный профиль со вздернутым носом, тонкая шея, ломкая линия плечей. Ксавье снова проводит рукой над страницей блокнота — и вновь графитовая ткань скользит с плеча, коса змеится… Он отдергивает руку и рисунок замирает, морок рассеивается.       Кажется, ему необходима профессиональная помощь. Кто-то посерьезнее доктора Кинботт, которой и самой бы не помешал психиатр, если уж быть совсем честным.       Он тонет в своей одержимости, медленно идет ко дну, и глотка воздуха сделать не может. Лу Рид из динамиков тягуче поет о девочке с хлыстом в темноте. «Венера в мехах». Как же вторит тому яду, что медленно его отравляет изнутри.       Прошла пара дней с момента его ночной вылазки, и Уэнсдей вроде ничего тогда не заметила. Она по-прежнему сидела с ним на ботанике за одной партой, и все также смотрела насквозь. И это уже было лучшим из возможных гипотетически исходов.       Ксавье вырывает альбомный лист и начинает в каком-то мрачном исступлении рвать его на мелкие кусочки — почти что конфетти, только вовсе не праздничное. Кажется этого слишком мало, совершенно недостаточно для того, чтобы унять бушующее внутри раздражение на самого себя. Он скидывает бумажное крошево на пол, захлопывает альбом и откидывает его прочь. Тяжелая тетрадь задевает стоящий на столе стакан для смачивания кистей, он заваливается на бок и расцвеченная краской вода плещется прямо на его футболку.       — Вот ведь… — Он снова зло чертыхается и стягивает испорченную вещь через голову. Поднимается с места и вешает её на обогреватель в углу — за час успеет высохнуть. Разминает затекшую от долгого сидения в одном положении спину, широко разводит руки в стороны и потягивается — до сладкой боли, до хруста суставов.       Ему жизненно необходимо отвлечься, переключить внимание, иначе он погрязнет в своем удушающем сумасшествии, как беспомощное насекомое в патоке. Тянется за первой попавшейся на глаза книгой с полки рядом — может быть, хоть чтение отвлечет. Начинает бездумно пролистывать страницы и разворачивается ко входу.       В дверях стоит Уэнсдей — молча, неподвижно, беспристрастно. Руки сложены на груди, взгляд не выражает абсолютно ничего, но затягивает в бездну зрачков, как черные космические дыры.       — И давно… — Ксавье откашливает неожиданную хриплость, — давно ты тут стоишь?       Ответом служит в недоумении вздернутая бровь. Ситуация сочится неловкостью, и Торп ощущает будто это он вторгся в её личное пространство без приглашения. В её глазах загорается любопытство вивисектора, с которым она оглядывает замершего Ксавье с ног до головы. Совсем незначительно задерживает внимание на его глупой мультяшной татуировке сбоку живота.       — Ладно, знаешь что? Пофиг! Любуйся. — Он демонстративно раскидывает руки в стороны, и даже делает поворот вокруг своей оси, завершая его шутовским поклоном.       На лице у Уэнсдей никаких эмоций — гениальный покерфейс, с таким можно блефовать на миллиарды. На жизнь и на смерть.       — Смотришь так, как будто никогда не видела парня топлес. — Последнее Ксавье устало выдыхает.       — Почему же? Я видела голых мужчин. В морге. — Она коротко чеканит, не отводя взгляда от его лица и явно не шутит.       — Ну тогда надеюсь, я утолил твой интерес в изучении живых объектов. — Торп с достоинством выдерживает этот невыносимо-наэлектризованный зрительный контакт. Кажется, что молнии вот-вот сверкнут.       Уэнсдей его перерубает резко и от одного единственного короткого слова у Ксавье щеки алеют от приливающей крови и хочется, чтобы эта гребанная молния все-таки ударила. Прямо в него, испепелив на месте.       — Квиты! — бросает Аддамс и растворяется в наступающих сумерках, также бесшумно, как и явилась.