Преступление и наказание неполноценного человека.

– Насколько страшно было принимать свою участь? - мужчина средних лет, в слегка потрёпанном смокинге, потягивает свой виски из стакана, подставляет лицо и густую щетину навстречу мартовскому ветру. Не сказать, что он красив, потому что в темноте, разрушаемой одной скромной лампочкой у беседки, не видать ни зги. – Вполне. - немногословно кивает Осаму, разглядывая полную луну среди вальса туч. Они не были знакомы никогда, не приходились друг другу никем, и всё, что их объединяло – одни и те же любимые сигареты, что тоже выяснилось минутами ранее. А ещё они знали, что обоим повидать за свой устланный трупами путь пришлось немало. Дазай не любил спонтанных откровенностей, но, найдя в новом лике что-то родное и даже зеркально идентичное, решил сделать исключение. Он знал, что не прогадал с выбором, ведь именно этот человек стал его последней жертвой перед роковой ошибкой. Да, он все ещё помнил, как безжалостно вцепился в его шею, зверски прогрыз и, напившись вдоволь, дабы хватило сил для бегства, под оркестр сверчков удалился с мероприятия. По-английски бесстыдно, но без тяжести на душе. И вместо цветов к могиле мертвеца он преподнес дотлевающий окурок, на губах смакуя свежую кровь и сладость ванильного чапмана. Прохлада вечерних сумерек окутывает и без того безжизненное ледяное тело, встречный ветер сдувает осевшие на лоб пряди, зацеловывает в порыве нежности щёки старого приятеля, точно давно не встречал родного лика. Дым тлеющей сигареты оседает где-то на одежде и коже, будучи развеянным по воздуху быстрее, чем того хотелось бы. Осаму старательно опускает голову, пряча бледный лоб от морозных потоков воздуха, проходит мимо давно известных ему закоулков. Подле мелькают знакомые витрины: то заброшенные здания, что всё никак не удаётся продать или сдать в аренду ради дарования новой жизни древним помещениям, то родной желтоватый свет из окон антикварной лавки – любимого места для посещения в свободное время, коего у молодого человека теперь хоть отбавляй. Место поистине волшебное и необычное не только благодаря товарам, выставленным на людское обозрение или даже для лёгкой их кражи, но и самим посетителям. Интерес к людям у Дазая проявлялся во всех существующих смыслах, а в подобных местах лишь открывал занавес на их уродливую жадность и слепоту к прекрасному. Как частый посетитель подобных мест он точно знал, что сюда приходят явно не за дарованием нового дыхания чему-то уже давно существующему, а ради экономии средств. Упиваясь бедностью в богатстве и до подобного недалеко идти. В общем-то, Дазай мало кого осуждал в этом, спустя долгие года изучения уже уяснив, что самое драгоценное владелец прячет по завышенной цене где-нибудь в дальних углах. Это в какой-то степени успокаивало, хоть и ни на что кроме радости о разделении тяжёлых и невыносимо долгих годов своего существования с какой-нибудь старинной вазой не влияло. И даже невнимательность человеку ему удавалось простить. В отличие от редких гостей здешних мест, у него на счету бесконечные года скитаний, так что досконально изучить "политику" антикварных кладбищ было даже полезно для самого себя. Зрачки очерчивают дубовую дверь, но тут же мечутся обратно себе под ноги, не придавая значения желанию возвратиться в родную обитель, к своей чудесной компании из пожилого владельца магазина и десятков пыльных полотен. Не до конца потухший окурок без шансов на выживание разбивается о брусчатку, оставленный на дороге при фонарном свете. Кажется, привычка выкидывать мусор куда попало никогда не покинет Осаму. Петлять по малоосвещенным улочкам не пришлось слишком долго: перед глазами уже красовался безлюдный дворик при очередном заброшенном магазинчике. Скорее всего, пару десятков лет назад это была пекарня или что-то в этом роде. Задумываться, вспоминать совсем не хотелось, не было сил. В самом деле, волновала парня сейчас далеко не история кирпичного здания в Богом забытом районе города. Скорее всего, "забываются Богом" здесь не только ледяные стены, но и их обитатели, и люди привыкли держаться подальше от мертвых областей, вместо того чтобы потрудиться на благо их оживления. Жителей района, где кочевал Осаму, можно было сосчитать по пальцам обеих рук, что сильно ухудшало его жизненные условия как обитателя ночи. Кажется, уже и забылся последний раз, когда в его ледяные руки попадала заплутавшая жертва или отчаянная душа, пришедшая добровольно в лапы смерти, вознося своего карателя выше любого божества. Давно на языке не чувствовалось сладостного привкуса металла и страха, чистого неподдельного ужаса. Упования человеческими эмоциями – ещё одно необъяснимо роскошное удовольствие, находящееся на одном пьедестале с утолением жажды крови. На первый взгляд так просто решить возникшую уже не первую неделю проблему – покинуть трущобы, найти любую физически слабенькую жертву и вдоволь насытиться. Но сил не хватало настолько катастрофически, насколько это только было возможно. Пройдешь чуть больше километра в поисках хоть какой-то живности – упадешь замертво от изнуряющего всё тело голода. Худшее из худших чувств, и в такие периоды остаётся только надеяться на хоть какой-то исход, помимо окончательного истощения, либо молиться на находку источника крови. Как бы глупо то не было, Осаму прибегал к подобному, в диалоге с самим собой рассуждая о немилости Бога к своим же созданиям и проклинал себя за полученную судьбу. Став вампиром он должен был получить немыслимые обычному человеку силы, столько привилегий, что до конца своих бессмертных дней он мог бы жить лишь в свое удовольствие. И кто он теперь? Некогда аристократ, ныне обречённый скитаться в бессилии от одного ночлега под открытым небом к другому. Исход, которого не пожелаешь никому. Пройдя чуть дальше, мимо обросших растительностью стен кирпичной арки, глаз ублажают виды ещё не сломленной временем скамьи, иссохшей клумбы и чуть поодаль "Пизанской башни" из хлама вроде сваленных в кучу остатков переломанных деревянных стульев. Липкое ощущение напряжения больше не приставало к шее, оставляя на чеку всё время отдыха из-за собственной ничтожности. Напротив, в гордом одиночестве блекнет силуэт вампира, сливается со скамейкой и держит любые формы жизни на приличной дистанции. Поудобнее устроившись на полюбившемся месте, Дазай закинул одну ногу на другую, опрокинув голову назад. Невзначай для себя тот подмечает, насколько мелочно его существование на фоне мириад звёзд, теперь глядящих прямо на него сквозь редкие волокна облаков. Ледяной язык ветра резко касается небольшого оголенного участка шеи, но его недостаточно, чтобы прервать себя от занимательных поисков чего-то особенного на небесводе. Были ли то поиски хоть какого-нибудь знака свыше? Понять сам он не смог. Когда за последнее время единственное, на что способна полусгнившая душа – немая мольба при созерцания мерцающих точек где-то далеко от планеты, то сам уже и путаешься в своих желаниях, забываешь, на что вообще надеешься. И эта жажда неизвестного поистине райская, в отличие от жажды рубинового яда, вкушения опьяняющей сытости, что однажды неприменно настанет, но, видимо, точно не сегодня. – Ещё один день в разочаровании. Поздравляю, Осаму, бьём все рекорды голодовки! - сам себе подтвердил парень в насмешливом тоне, выгибая шею в исходное положение. Чего по-настоящему оставалось бояться, будучи ослеплённым безудержным желанием, так это утраты в себе всякой человечности, со временем уступающей "животным" инстинктам. Нет, ни за что. Пока это тело не бесполезно, пока ноги способны носить его, пока разум способен на хоть что-нибудь..– Шум. Смазанный, совсем неестественный и не похожий на тот, который ещё едва рабочий сверхслух мог уловить в здешних местах, прервал всякие размышления. Очи бездумно устремились куда-то в пустоту, то ли насторожившись, то ли до чёртиков испуганные непонятными звуками. Веки медленно припустились, Дазай вновь попытался вслушаться в шорохи за несколько метров от его пристанища. Уже не так страшно, но теперь неистово подогревает интерес. Бабочки в животе резко проснулись, и теперь, по всей видимости, устроили в желудке кровавое месиво, разбиваясь о стенки тканей и задевая своих товарищей. А некоторые теперь подлетали к горлу, норовя выдавить какой-нибудь вопрос в никуда по типу «кто здесь?». Утопив хрупкое крылатое тельце где-то в своём нутро, после того как молодой человек сглотнул подступивший к горлу ком, в голове стал перебирать все возможные варианты, кто мог нагрянуть в такой час в такое место. А может, его интерес и не будет оправдан сейчас чем-нибудь поистине морозящим даже мертвый дух? Тогда разочарованию не будет предела! Ожидание долгое, тягучее и липкое, воскрешает даже во взрослом детскую нетерпеливость, прямо как сейчас внутри Осаму. Взрывами ярких фейерверков горят самые разные догадки и надежды впервые за долгое, как ему казалось, время обрели крылья, отправились далеко в свободный полёт, пока что не смея разбиться о мрамор жестокой реальности. Парень не посмел вмешаться, выйти навстречу неизвестному или знакомому своему собрату, терпеливо восседал на своём троне, даже не подавал виду в своей интриге. Теперь неизвестность таилась не в завтрашнем дне, а в каждом рассеивающем тоску пустых улиц звуке. * * * Спиртовая горелка сначала слабо пыхтит, упорно отказываясь загораться, но потом обуглившийся фитиль всё же вспыхивает, лаская теплом от нестабильного огонька мëрзнущие в ледяной стерильности лаборатории руки. Кончики пальцев неприятно покалывает, но времени прогревать замёрзшие конечности нет, так что мужчина принимается за работу как можно скорее, да и тем более, дело пустяковое. Под конец рабочего дня всех молодых практикантов распустили, так что устранять последствия слегка сумбурного опыта приходится Фëдору. Коллега, обычно отвечающий за получение требуемых веществ, сегодня по своей же вине и пострадал, видимо, раз уж на его безалаберность не смогло повлиять ни начальство, ни отсутствие премии, то на беднягу снизошла Божественная кара, не меньше. Если честно, не так уж его и жаль, но, тем не менее, когда речь идёт о химическом ожоге второй степени, то пренебрегать временем нет. Глюконат кальция белой пылью оседает на дно пробирки, и Достоевский не медля подносит её к огню, равномерно прогревая до того момента, пока порошок не потемнеет. Свободной рукой накрывая горелку колпачком, мужчина наблюдает за мгновенным угасанием единственного источника тепла в лаборатории, неожиданно для себя почувствовав совершенно прозаичную досаду, будто бы он обернулся пятилетним ребёнком, заворожено наблюдавшим за горящей спичкой вплоть до того самого момента, когда огонëк угасает, оставив между пальцев только скрюченный чёрный огарок. Примерно так сейчас тëмная фигура склонялась над бумажным фильтром, покрытым выделившимся углëм. Пробирка с оставшимся раствором была помещена в подставку а уголь отправился в урну. Синтез гидроксида кальция наконец закончен, пробирка передана коллеге вместе со вскользь брошенным пожеланием скорейшего выздоровления, лаборатория приведена в порядок. Всё на своих местах, работа на сегодня, кажется, окончена, но под рёбрами что-то трепещет, ударяясь о грудину и, будто зверея от полученных увечий, продолжает трепетать с удвоенной силой, вторя странному предчувствию, будто конец рабочего дня ещё вовсе не близок. Быть может, это билось в агонии беспокойное сердце? У него, в отличие от некоторых жителей этого пропитанного кровью невинных города, оно ещё было и даже весьма активно работало. Странные чувства, неизбежно стягивающие всё сторонние мысли, словно тугие, грубо сотканные нити, в один болезненно-пульсирующий ком, всё никак не покидали Достоевского, посчитавшего это знаком для смены обстановки. Ключ два раза проворачивается в замке и с каким-то жалобным звоном опускается на стол вахты. Вечерний северный ветер проскальзывает под подол пальто и целует в затылок, будто бы насмехаясь над утренним опрометчивым ходом и оставленным тосковать на крючке в гостиной шарфом, хотя Фëдор сейчас тоскует по нему, очевидно, сильнее, кутаясь в своё не по погоде лёгкое одеяние. Клубок мыслей накручивает их на себя всё больше и больше, постепенно начиная давить на черепную коробку, кажется, как только мужчина перестанет его игнорировать, он тут же пробьёт ему темечко, оставляя стремительно остывающий труп весьма сомнительного происхождения на потеху или пропитание кому-нибудь из удачно зашедших в этот район кровопийц. Тусклый свет, к счастью, не режет глаза, но вот звук изредка проезжающих мимо машин неприятно бьет по ушам, заставляя петлять среди безлюдных узких улочек, на которых, казалось, даже домам неуютно: они будто от какого-то необъяснимого животного страха жмутся друг к другу плотней, накренившись так, словно готовы в любой момент обсыпать идущего мимо Фëдора крошащимся от старости кирпичом, но ему было не до этого. Всё-таки пустившись во все тяжкие, он силился найти свободный кончик нити, способной помочь распутать этот чертовский раздражающий ком, кажется, начинающий жить своей жизнью. Порой такие навязчивые мысли раздражали, даже настораживали: создавалось ощущение, будто этот клубок вьётся не внутри его головы, а вокруг Фëдора: руки обхватывали толстые жёсткие нити, сдавливали запясться, обвивали мужчину поперёк груди, не позволяя вздохнуть. Они крепко связывали колени вместе, а так же пробирались сквозь плоть: сдавливали сердечные клапаны, отчего основные функции сердца блокировались. Они, кажется, пронизывали его насквозь, жёсткое плетение выступало на месте вен, вилось вокруг позвоночника, но Достоевский, судя по всему, весьма смиренно принял их в своë тело и разум. Забавляло то, что тема, вокруг которой и собирался клубок, была такой же кроваво-красной, как и нити, представляющиеся мужчине такого же цвета, как сверкающие рубином в лунном свете капли, стекающие по груди невинной жертвы. Амарантовым недобрым блеском пестрили два безумных глаза, глядящих из-за спины бессознательного тела. Фëдор временами поражался обширности своего, вероятно, больного воображения. Оно рисовало безумные картины, приносило свои творения ему во сны. Пожалуй, если бы не оно, Достоевский никогда бы не приобрëл этого временами пугающего научного влечения. Иногда проскакивала шальная мысль, недвусмысленно намекающая на то, что интерес этот вовсе не на благо общества. Интерес этот был эгоистичным, густым и тёмным как дëготь. Он был сокровенным, преследовал личные интересы и медленно пожирал его изнутри. Он зловеще закипал, вился в тонкие красные нити, в конце концов самолично и заставляющие учёного упиваться собственным интересом. Один только факт существования этих поразительных существ сводил, казалось бы, чуть ли не меланхоличного молодого человека с ума, что для него, априори, не свойственно. Они — высшие существа, любимые дети Божьи, наделённые Величайшей силой, они возвышаются над другими созданиями, они, в теории, самое идеальное творение Бога, но как бы не так. Это и самая смешная на свете шутка, и самая горькая трагедия. Этот извращённый Божий юмор приводит мужчину в восторг: высшие существа были Создателем самолично отвергнуты, брошены на произвол судьбы и запрятаны по самым мерзким и грязным уголкам мира, чтобы там медленно гнить. Исходя из той сомнительной информации, что Достоевскому удалось добыть, "живым мертвецам" был отрезан и путь к искуплению, узкая и петляющая тропинка вероисповедания была недоступна для них. Бог отвергает своих детей, он неблагосклонен к ним и светлая рука Божьей помощи, способная наставлять человека на путь праведный, к ним не протянута. Фëдор как-то вскользь услышал, что вампиры сторонятся любых физических олицетворений веры: прикосновения к колëсам закона, что в виде подвески, что в натуральную величину, оставляют на мëртвой плоти красные рубцы, а от ворот Тории вампиры держатся на приличном расстоянии. Достоевский почти уверен, что с символикой других вероисповеданий работает так же: Бог, каким бы он не был, не позволяет оскверненным созданиям своим дотрагиваться до любого проявления святости. И этот феномен, пожалуй, играет наибольшую роль во влечении мужчины к природе этих существ. Бог ведь учил прощению, разве нет?.. ..Прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас. Как минимум, Фëдора учили именно по такой заповеди, поэтому подобный парадокс и интересовал его во многом больше, чем других его коллег по специальности. Волосы неприятно ударяются о щеки, подхваченные шальным потоком ветра, и на пару секунд лишают мужчину способности чëтко видеть мир вокруг, но вскоре тот заворачивает в очередную подворотню и пряди вновь волнами струятся вдоль лица, более не мешая обзору. На периферии зрения мелькает что-то достаточно крупное, но Достоевский, привыкший путать котов и пакеты, должного интереса сначала не проявляет, лениво поворачивая голову в сторону неопознанного объекта. ...Фигура поразительно неподвижна, но сомнений в том, что это что-то человекоподобное, не остаëтся. Может, это труп бродяги, встретившего старуху с косой в неприметной подворотне, а может Бог даровал ему возможность найти ответы на свои вопросы и это тело принадлежит бессмертному существу, обреченному на вечные скитания. Будь что будет. Мужчина всем телом поворачивается к фигуре и делает пару шагов в её сторону, рукой непроизвольно сжимая серебряный крестик в кулаке. Будем надеяться, что Бог снизойдет до своего покамест не отвергнутого сына. Фëдор для привлечения внимания тихо кашляет, хотя в глубине души он понимает, что фигура и без этих формальностей внимательно наблюдает за ним из-под едва трепещущих ресниц. Достоевский почти готов был поклясться в том, что из под дрогнувших чуть больше нужного опущенных век на него в лунном свете взглянули неестественно амарантовые глаза. — Не нуждаетесь ли вы в помощи? Я, в конце концов, врач. Осаму сидел, незримо ни для единой души вжавшись в самого себя. Стук подошвы о пыльную брусчатку, а после и голос, было не так уж и хорошо слышно на фоне собственных возгласов где-то внутри: это определенно был человек. Нет нужды сразу показывать себя, заставать жертву врасплох и кидаться, пока кто-нибудь его не опередил. Живые тела всегда были и будут способны на сопротивление, и Дазай как никто другой помнил об этом, предпочитая неожиданным и резким нападениям нежное, почти неощутимое для оппонента сцепление конечностей плотной цепью. Конечно, намного труднее будет, если человек вздумает вместе с мясом их вырвать, оставить кровоточить звенья, а самого вампира оставит упиваться остатками плоти на металле. Пристальное внимание, обращённое на него в ночи, было подозрительным явлением, не сулящим ни о чём хорошем. Глаз Осаму всё ещё не соизволил поднять, на этот раз занятый совершенно иным. Запах. Человеческий, да, но с примесью чего-то ещё, ничуть не подобного парфюму. Кажется, какие-то медикаменты, но какие именно и они ли то вообще отличить было сложно. Больше поражал и разогревал и так бьющий по ушам интерес вампира далеко не аромат химикатов. От названного незнакомца невозможно было уловить и доли страха, от него не смердело этим отчаянным желанием пожить ещё хоть немного дольше, или напротив побыстрее найти свой конец в лапах монстра. Он чувствовал,.. нет, он знал, точно знал, что тот прекрасно понимает, кто перед ним. И оставался в прежнем положении. Ситуация забавила самого себя, но желание отбросить все свои принципы и гордость к чертям собачьим сцепились в отчаянной схватке с искренней заинтересованностью в неизвестном госте. Веки неспешно приподнялись, почти не видно для самого подопечного. Мужчина. Уже усложняло задачу, но что поделать. Не отрекаться же от снизошедшего дара так просто. Слабый вздох едва ли не скатывается с уст, норовивший выдать наблюдения Дазая так бесстыдно. Продолжает мимолётно, но усердно разглядывать силуэт и сразу довольно скалится где-то у себя в грёзах, подмечая, что телосложение у него достаточно худощавое, чтобы не оказывать великого сопротивления в случае изменения планов Осаму. Стеклянный купол тишины вот-вот намеревался треснуть и разойтись по швам, но ни один из присутствующих не решался на первый шаг, или же вампир предоставил честь гостю первому начать эту игру, возложил на плечи гордое чувство собственного контроля ситуации, пока сам же в действительности руководит всем процессом. Дазай бездействует от силы секунд тридцать, а после полностью обнажает радужку глаза из-под опущенных век и веера ресниц, с открытым увлечением разглядывает незнакомца, чуть склонив голову вбок. Купол рассыпался на мириады крошечных осколков, их игра началась. Сложно было строить по крупицам образ мнимого равнодушия, когда голова буквально шла кругом от одного присутствия запаха человеческой плоти. Бесшумно он в который раз втягивает носом кислород и едва держит себя в руках. Нужно было потерпеть. – Не думаю, что как врач Вы способны оказать мне помощь. - молодой человек поднимается со своего места и демонстративно кладет руки в карманы, устремив свой взор прямо в очи жертвы. – Да? И почему же Вы так думаете? Моя квалификация весьма широка в подобного рода...случаях, если это можно так назвать. Фëдор не позволяет голосу дрогнуть, когда собеседник вновь возобновляет зрительный контакт: на этот раз он прямой, вампир пытливо вглядывается в него. Отчего уголки губ всё навязчивей дергаются кверху. "Проверяет на трусость" — шальная мысль проскакивает на периферии разума и Достоевский будто бы даже безучастно склоняет голову на бок, изнутри трепеща — если Господь и склонен снисходить к детям своим, то это опередленно один из таких случаев: не каждый день встречаешь настолько стойкого рассудком вампира. Незнакомец не похож на тех барашков, которые попадались ему прежде: то были пугливые до отвращения люди, даже те, которые брали билет в один конец, нарочно забретая не туда, куда следовало бы человеку в здравом уме. Он же стоял спокойно, не пытался попятиться или сразу показать зубки, мол, "Я тоже что-то значу, я могу защитить себя!" . В его глазах читалось с невероятной точностью лишь одно: он прекрасно знал, куда он пришёл. Но вот с какими мотивами, уже совершенно другой вопрос, ответ на который Осаму твердо решил найти ответ. Он делает шаг вперёд - всё ещё держит дистанцию, но подобно дикому зверю обходит свою добычу вокруг, очерчивает тушу липким взором. Шаги медленные и размеренные, без лишних телодвижений или признаков ужасной ломки, от которой уже давно подкосились бы ноги, будь вампир в несколько другой обстановке. – Что привело Вас сюда? - Дазай останавливается за спиной оппонента, но не для внезапного штурма. Разглядывает, оценивает. Только и всего. Невозможность созерцать убийцу – худшая кончина, которой только можно свести концы с жизнью. Он знал это, поэтому ожидал, что наверняка встречный обернётся, ожидая увидеть жуткий оскал у своего лица. Он же лишь сверлил взглядом чужой затылок и не смел шелохнуться. Осколкам тишины нельзя было позволить вновь склеиться воедино. «Всё как ты и хотел» – думал он, мысленно проклиная себя, – «Не зря говорят: бойся того, чего сильнее всего хочешь», – едва вспомнил пословицу и, чтобы унять напряжение, обратился с той же лёгкостью в голосе, что и раньше, но уже с серьёзным выражением лица. – Вроде не выглядите как дитя, и наверняка знаете, что в такой час подобные места лучше обходить за несколько вёрст, дабы воочию не столкнуться с чем-нибудь или кем-нибудь очень нежеланным. Вы поразительный смельчак, если сунулись сюда добровольно, ха-ха! - Осаму почти что искренне усмехнулся, в попытках прогнать нарастающую остроту обстановки. Ей здесь не было места, как и всему живому, забредшему в его обитель этой ночью. Нелёгкая судьба не только потрепала его, но и закалила: запах крови практически не затягивает разум мутной дымкой, незнакомец держится достойно. Достоевский, пожалуй, без преувеличения может сказать, что такого плавного движения не видел ни разу в жизни: казалось, будто юноша плывёт по покрытому слою пыли асфальту, оставляя за собой влажные тёмные следы. Фëдор не пытается удержать в равновесии хитросплетенный узел взглядов: позволяет вампиру занять наиболее выгодное положение, практически подставляется под удар, но всё так же титанически спокоен — смотрит куда-то сквозь крыши покосившихся домиков, с одним лишь ему понятным удовольствием. – Как ни странно, но привело меня сюда Ваше присутствие. - волосы стекают по бледной шее, сверкая в лунном свете. Кажется, стоит сделать шаг ближе и помимо света в них отразится ещё и две красные радужки, так старательно прожигающие дырку в затылке молодого человека. Идеальная картинка мутнится порывом ветра, открывающим пожирающему взгляду молочную кожу, и пока ещё обладатель и полный собственник шеи не спешит прятать её за волосами или же поправлять висящий на шее крест — ни к чему, резкого нападения не предвидится. Неизвестный, кажется истощён, да и любопытство вперемешку с звериным голодом немного стопорит его. Лёгкий соблазн даже на пользу. – По этому поводу не беспокойтесь, я знаю что делаю...хотя думаю, вы и так это осознаëте, верно? Лучше скажите мне, молодой человек, когда в последний раз вы утоляли голод. Каким бы он не был. Вечный свидетель похождений ночных тварей напоминает о себе прохладным обдувом прямо в лицо, подобно увядающим осенним листьям колышет едва прилипшие ко лбу пряди. Дазай не рад присутствию ветра, дёргает плечами, когда тот норовит стащить повисший на его костях плащ. То лишь пустяки, холод ему ничуть не страшен, но вот развеянный, теперь щекочущий нос аромат ещё не увядающей в тени безымянных улиц плоти... Желание обретает ещё больший масштаб, но выдержка всё так же непреклонна. Упертости Осаму можно только восхититься: любой другой в его положении отбросил бы все формальности и человечность даже не на второй план, моментально бы ринулся к стоящему пред ним. Обсохшие губы обводит язык, молодой человек стискает в кулаке всю оставшуюся совесть: не смеет рассечь тонкую грань меж животным голодом и его внутренним «Я», так яро заинтересованном в ответах встречного. Сначала неописуемое возмущение сменяется непониманием, а после даже легко покалывающем в подушечках пальцев страхом. Этот некто пришёл по его душу? За ним каким-то образом следили всё это время? Бурю внутри унимает новый тянущий по лицу холодок. Всё в разы проще, определённо, вот только голова думать абсолютно не в состоянии. «У мужчины должны быть свои приоритеты», – ненароком напоминает себе Осаму и, кажется, его главный приоритет сейчас в полной своей уязвимости и не поведёт бровью, если тот вздумает сделать что-нибудь сомнительное. К примеру, приблизится к его спине ещё на шаг ближе, да так, чтобы человечишка явно это услышал, а может быть и сдался в конце концов, сорвался на частое дыхание и попытки сбежать. Нет, он совершенно не такой, и теперь поводов усомниться в этом было всё меньше. Осаму даже с некоторой стороны ликовал, что не эфемерна стойкость незнакомца. Он тот, которого даже самый негостеприимный хозяин будет рад увидать с порога. Хозяин, вроде Дазая, наверняка. С какими бы намерениями тот не явился сюда, его присутствие не оставит после себя идеальной чистоты, будь то забытое в чертогах тело или память самого вампира. Сокращение дистанции во многом играло на руку. Достаточно дать малейшую слабину – мужчина упадёт замертво, оставив сытого господина упиваться зрелищем раскинувшегося на тротуаре тела. Ах, нет, не к лицу ему такая лёгкая кончина, и радости от зрелища быстро унесёт с собою ранний листопад. Быть может, если на бледном фарфоре он, как творец прекрасного и дарования красивой смерти, смог бы изобразить подтёки рубинового яда. Сладкого, пленящего, но с естественным наркотическим воздействием. О чем может идти речь, если от одного аромата коленки нервно подкашиваются? Стоит уберечь мысли от мимолётной тишины, как в голове картина уже приобретает краски: одно движение следует плавнее другого. Обнажённые от бинтов ладони тянутся к своей желанной добыче, но не желая так сразу справиться с ней, удушив или раздирая ногтями кожу в кровь. Подобно паучьим лапкам без всякого сопротивления пальцы впутываются в копну черных волос, властно сжимают. Ладонь, прежде обнимающая затылок, с силой давит, роняет тело на асфальт. Симфония из шипения и неразборчивого бреда с уст человека лишь пыльное дополнение к главному желанию исполнителя. Далее, совсем без злобы, цели отмщения, следует удар о брусчатку. Второй, третий, четвертый. Участник экспрессивной сцены уже был к ним готов. Пятый, шестой. Кровь стелит глаза, уже бесполезные в своем главном назначении, но от этого хуже зрелище не становится. Расщелина на лбу как свидетель разбитых мыслей, планов, желаний. Седьмой удар. Или уже далеко не седьмой? Может, оно и так, но всякий смысл подсчёт теряет, когда на руки оседает безжизненное тело. Сродни старой тряпичной кукле, но любимой, никак не изуродованной даже после безжалостной расправы. На фарфоре алыми лепестками расплылись прелестные цветы, радующие глаз своим благоуханием. Он не стал выглядеть хуже, только приобрел благое смирение. Похлопав себя по лицу, вампир пришел в себя, едва ли не упустив мимо ушей новый вопрос. – Последний раз... Дайте подумать. Вероятно, недели две? А может и три, я успел позабыть, а отсчитывать дни до голодной смерти слишком унизительно для меня! - Осаму решил сыграть расслабление сам и поделиться его мнимым аналогом с мужчиной. Смело шагнул в сторону, начав медленно наворачивать круги вокруг него. Усидчивость, всё-таки, явно не его конёк, - Помнится лишь то, что это была некая дама. Нет, девушка, совсем молодая, точно. Припала коленями к земле и молила пощадить ее, представляете? Славная была. Как жаль, что вряд ли она доползла до ближайшего, кто смог бы оказать ей помощь с таким-то кровотечением. Доля секунды понадобилась на передышку и склейку мыслей по кусочкам. Разумеется, он бы не отпустил и крысы, пока не выжмет из бренного тельца все соки, с такой-то периодичностью его трапез. Но, быть может, вера спутника в правдивость его повествования станет чуть выше, и окрылит его надежду спастись хоть как-нибудь в случае чего. Что ж, наивность Осаму забавила всегда. – Мне не даст покоя вопрос, зачем же Вы этим интересуетесь? Неужто желаете повторить судьбу fille adorable* ? ‌– Я и не собрался обременять Вас подсчëтом дней Ваших бренных. Мой интерес сквозит лишь по приблизительным цифрам. И интересует меня даже не судьба невинной души, нашедшей свой упокой в бесконечном лабиринте переулков. В данной ситуации меня интересует Ваше понимание этого в исключительности. Неужели вы считаете, что такие жертвы благоразумны? Безусловно, речь о борьбе за жизнь, выживает сильнейший, а в этом у Вас явное преимущество даже сейчас, но что же Вы чувствуете, обрывая жизнь, доселе Вам не принадлежащую? Продление собственной жизни ценой тысячи чужих — тема щекотливая, а покуда разум всё ещё не покинул Вас, наверняка эта мысль не раз будоражила Вам сознание? Заставляла ли сомневаться, цепенеть, находясь в мгновении, когда от Вашего мимолëтного движения зависит судьба человека? Задумывались ли вы позже о том, каким он был? Заслуживал ли такой кончины, подавал ли надежды, был ли приверженником строгих моралей? Мне интересен Ваш менталитет. ‌Вытянутая фигура остаётся неподвижной. Чем ярче свет луны, тем угловатей становится силуэт, кажется, как только ночное светило с концами выйдет из-за косой крыши, Фëдор стремительно растворится в воздухе, распадаясь на тысячи неощутимых сверкающих частиц. Будет ли это побегом, а главное, позволят ли ему таким специфичным способом улизнуть? Вряд ли. Да и мужчина не стал бы, подобно смахнутой со стола пыли рассеиваться в воздухе, даже если мог бы. Самое интересное только начинается. Достоевский как никогда раньше явно чувствует тяжесть креста в кармане и на мгновение прикрывает глаза, мысленно делая осторожный шаг, лишь носком туфли касаясь земли — или это не земля вовсе? Не смотря на будоражащую неизвестность, он уверенно ставит и носок другой туфли, совершая второй шаг в такт с дыханием оппонента. Лунный свет заменяет софиты, а музыка и не требуется: достаточно двух сбивающихся от своего личного предвкушения дыханий и одного лишь сердечного ритма на двоих. Призрачная мазурка на острие ножа начинается. Покорение Эвереста принято начинать с подножия. То кропотливая работа: подбирать углы для каждого своего шага, искать обходы и рисковать своей никчёмной жизнью, предаваясь глупой кончине в морозных объятиях. Стоящий напротив Осаму человек далеко не был подобным тем, что медленно идут к своей цели, погибая, так и не получив должного внимания их приторно сладостным речам. Тот пытался. Пытался, когда медлил по началу, подступался осторожно, явно ненароком убеждаясь, что вампир пред ним никакой не зверь, но и не человек уже с сотни и десятки лет. Осторожничать долго не пришлось, как и ожидать поразительную для самой себя внимательность к словам жертвы. Слова плавным потоком льются из чужого рта, не сбиваются со своего ритма. Его речь чиста, ясна и приятная на слух, и местами в содержательность монолога не хотелось вникать, просто унося свои мысли куда-то вслед за бархатным баритоном. Суть вопросов всё же заставляла опьянённые клетки мозга чуть нехотя напрячься, вспомнить все то, что мог говорить уже кому-то или сам себе. В конце концов, первое, что может мирный гражданин спросить у убийцы: «каково это?». – Родился с зубами – живи хищником, - задумчиво цитирует Дазай, взнимая глаза явно выше головы собеседника, точно совсем не к нему обращаясь, так же, как и порой болтал наедине с собой. Или, как любили и любят называть это смертные, разговаривал с Богом, - Но я ведь, и не был с ними рождён, мы оба это прекрасно знаем. Человеком, конечно, я остаюсь по-прежнему, но называться им позорно кому-то вроде меня, и даже не из-за гордыни и чувства превосходства. Горло душит скорбь по чему-то уже давно забытому. Понимаете, о чем я? Та человечность, приземлённость разума и жизнь с мыслью «завтра для меня может не настать». Это давно покинуло меня, а вернее, похоронено самим собой. Не думайте же, сердце содрогается при виде жалкой туши, но от этого живее она не станет. Это сердце способно чувствовать, сомневаться в правильности вершимого, любить, в конце концов. Было способно, пока я не отказался от гуманности. Мне суждено было забыть о жалости к другим, пока я проклят этой страшной зависимостью. Обречён отнимать, чтобы прорываться, но я не виню себя... Уже. - голос малость хрипит, Осаму сглатывает и более не улавливает в и без того размытых звездах ответов на свои вопросы, подтверждения рассуждений, мол: «Дитя, так суждено было сложиться, только вместе с посмертной маской снимется с тебя это бремя». По крайней мере, молодой человек верил, что это так, но произнести никак не осмеливался. Откровения с незнакомцами. До чего тошно. И когда только он опустился до такого, чтобы позволять потенциальному сосуду подать голос. Нет, этот случай был исключительным. Когда провода натянуты уже до предела, то готов и пасть в колени, лишь бы вытерпеть словесную пытку. Недаром прежде было упомянуто, что ради него он и явился на порог к хозяину обители. Интрига все ещё колола подушечки пальцев, а голос наконец прорезался, дабы не мучить уже хотя бы себя, - Быть может, если я скончаюсь здесь, в чертовых трущобах, приняв весь кошмар своих грехов, то хоть один я искупить смогу? И все равно же не вернуть всех тех отнятых жизней. - горько усмехнулся, очи опустились в брусчатку. Кажется, вот так, на чистоту, совсем без принуждений он делился с кем-то своей тяжёлой долей и терзаниями. Не озвученными в полной мере, но вполне понятными, если задуматься над тем, через что пришлось пройти этой душе, чтобы без скорбящего вида забирать у кого-то жизнь. ‌– Неупокоенная душа стремится к истине? Что...свои планы я утаивать не стану, да и не собирался. В каком-то смысле да, меня ожидает судьба, схожая с судьбой несчастной дамы. Но схожесть условна. Скажите, разве не парадоксально само ваше существование? — где-то параллельном мире -или это лишь подсозание?- где эти двое и правда двигаются по вызубренным точкам классической мазурки, Фëдор плавным и вытянутым шагом проскальзывает по самой узкой части лезвия, остановившись у самого края. ‌– Вторая жизнь: невероятный дар, божественное благословение... Но тем не менее, Боги от Вас отвернуты, они будто бы оставили в прошлом любимую игрушку пылиться в темном углу...или же виною этому другое? Может ли так статься, что Бог, любящий детей своих покорных, понял, какую великую ошибку совершил, явив на свет расу, возвышенную над другими? Судьбоносная ошибка совершена, даже сам Создатель загнан в тупик. Возможно ли, что столь комичная зависимость Сверхчеловека от такой простой в строении и функциях, но от этого не менее важной системы организма обычного человека? Выходит, раса вампиров продолжает своё существование лишь потому, что организм человека всё ещё способен образовывать кровь? Какая жестокая насмешка со стороны Бога. Сам факт Вашего существования — наилюбопытнейшая вещь. Несмотря на то, что факт вашего существования подтвержден уже давно, никакой достоверной информации общественность не имеет. Я химик-органик по специальности, но некоторое время работал с группой антропологов. Так что помимо научного интереса, для меня этот феномен представляет также и личный интерес. Потому я и здесь. Несмотря на ваш ясный рассудок, что, безусловно, похвально, больше недели вы без питания не продержитесь. У меня есть предложение для Вас. Соглашаться или нет — судите сами. Поскольку вы всё ещё способны связанно мыслить и сохранять рассудок, мне крайне хотелось бы заиметь вас в качестве коллеги. Я обеспечу Вам стабильное питание, к счастью, у меня есть возможность сделать это ненасильственным путëм, а Вы, в свою очередь, позволите изучить особенности вашей расы, повадки и уязвимые места. Стоит упомянуть, что у меня нет намерения пытать Вас, всё что я желаю получить: подтверждение или опровержение моих гипотез, выявление новых фактов, подтвержденных согласованной практикой. Я могу предоставить Вам постоянное место жительства. С моей стороны будет лишь несколько условий, главное из которых — не вонзать клыки. В случаях, когда Вы будете получить мою кровь, кровотечение я открою сам: насколько я знаю, именно прорывание стенки сосуда клыками вампира способствует обречению жертвы на возможность схожей печальной судьбы Живого Мертвеца... Если такой расклад Вас устроит, я готов внести "предоплату" прямо сейчас...хм, есть ли для Вас принципиальная разница между венозной и артериальной кровью? Кульминация танца подходит к концу, каблук с лёгким цоканьем касаются земли и пускают по тонкой кромке льда, покрывшей её за время исполнения композиции на лезвии, большую трещину. Треск ледяной корки становится завершающей нотой музыкальной композиции и ритмы дыхания вновь расходится, но сердце всё ещё бьётся на двоих. Оппоненты, кажется, чувствуя хрупкость застывшего в воздухе момента, так и остаются в положении последнего хореографического шага. Для классического завершения танцевальной композиции не хватает лишь поклона и обольстительной улыбки, которыми Достоевский пренебрегает, неторопливо закатывая рукав пальто, а затем и рубашки: на плечо предусмотрительно надет незатянутый жгут — такая дальновидность в очередной раз наводит на мысли о том, что он тут явно не по воле судьбы-злодейки. Жгут мужчина тщательно закручивает, в то же время сжимая и разжимая кулак: тонкая и полупрозрачная — словно сахарная бумага — кожа наливается бардовым цветом, вены явнее проступают на предплечье. Тонкий и сверкающий в свете ленивой Луны, так щедро озарявшей две тёмной фигуры, скальпель рассëк воздух и за долю секунды прильнул к тонкой плёнке кожи на предплечье. ‌Лезвие медленно и с расстановкой проходит по руке филигранно вдоль сухожилий, кожа, словно лист бумаги, расходится и лезвие захватывает с собой первую каплю густой венозной крови — потеря артериальной была бы более критична в нескольких километрах от дома — эта капля оставляет за лезвием след, ярче выделяя линию разреза. Транс-4 5-эпокси-2-деценаль срабатывает моментально: стоит ему вступить в реакцию с кожными жирами, как в нос ударяет столь терпкий на контрасте металлический запах. Когда первые капли собираются в локтевом суставе и окрашивают в багровый цвет подвернутую манжету, Фëдор наконец поднимает взгляд на вытянутый силуэт: по радужке глаза вместе с бликом шальной звезды пробегает плутовской прищур: стоит ли говорить о том, что когда невероятно заманчивое предложение подкрепляют не менее заманчивым авансом с привкусом металла, то отказать становится намного сложнее? Недосказанность повисает в атмосфере. Кажется, Дазай слышит, как гудят фонари где-то далеко не здесь, когда они так нужны. Хотелось в полной мере рассмотреть выражение лица мужчины, пока его пальцы ловко цепляют ткань одежды, медленно приподнимают, обнажая белёсое, точно снежное, полотно. Как Осаму и ожидал, бледность его действительно подобная драгоценному фарфору, тем старинным сервизам в витринах барахолок, недосягаемо хрупких на первый взгляд, раз уж ограждены обычно толщей пыльного стекла, либо же усердно охраняемы своими владельцами. Его же белоснежный бархат вовсе ничем не обезопасен, даже напротив, теперь представлен во всей своей уязвимости. Только сейчас в голове Осаму возникают мысли, что это, мать его, совсем не шутки и не пустой лепет. Дазай ломается, глядя на всю эту картину и теряется. Не выдаёт своих сомнений, а только смиряет стан непонятным презрительно-удивлённо-тревожным взором. Презрительным и удивлённым от того, что всё действительно серьезнее некуда, тревожным – от начинающих подрагивать ресниц от ужасной жажды. Последние мгновения, прежде чем стоит стержню выдержки надломиться, да с таким победным и звонким треском, отпечатаются в памяти определенно смутно. В мгновение ока расстояние между телами сокращается почти до интимного, но вампир вовремя останавливает себя, оставив каких-то там пол шага. Крепкой хваткой фаланги пальцев обвивают чужое запястье, приподнимают выше настолько, чтобы удобно было только ему. А другое сейчас и не волновало. Тем не менее, он уберёг от любого непредвиденного падения обоих, свободной рукой прихватив оппонента за плечо, пальцами почти дотягиваясь лопатки. Расстояние между овитой алым кожей теперь не преграда. Губы наконец касаются заветного запретного плода, умеренная сладость касается языка и Осаму тут же млеет от жажды большего, чем просто пара капель. Не ограничивается тем, что успело самостоятельно покинуть сосуды, языком проводит по контрастирующему с некогда нетронутой белизной надрезу, жадно подаётся к ней губами и уже ничего не смущаясь практически скулит от удовольствия. Да, взяли его на слабо, в этом его ошибка, но и не верить незнакомцу уже просто было невозможно. После того, как он выступил в роли великого благодетеля, не оставил подыхать голодной смертью, Осаму уже должен быть премного благодарен, но ни слова с уст не обронил, когда в какой-то момент нехотя отрывается губами от кожи. Решил всё-таки не наглеть, либо опомнился, что какую-никакую боль человек всё же получает. Нет, его не жалко, сам же на это пошел, пусть уж привыкает, просто... – Дазай.. Осаму. - без пояснений, едва не задыхаясь от кислорода, произносит молодой человек, не смея оторвать глаз от чужой руки, будто все то, что только что было, может оказаться до боли в груди восхитительным сном, - Вас как зовут? Дискомфорт, принесённый надрезом вдоль предплечья, отрезвляет и Фëдор наконец перестаёт видеть в лице вампира свое собственное. Теперь их отличает плохо маскируемая жажда в глазах и лёгкое замешательство: всего две эмоции, проводящие грань между двумя уникумами — такими одинаковыми в своей индивиндуальности. Значит ли это, что им будет легче найти общий язык? Вовсе нет. Фëдор готов был уже и сам легонько дёрнуть за прозрачную нить, витиевато оплетающую его кисть, а затем и запястье: она тянулась от самого морального стержня собеседника, плела себя из него, в конце концов не оставив ни крошки, впитала и растворила его, петлями обвиваясь вокруг двух стоящих на едва приличном расстоянии тел. Два аметистовых среза наблюдают с неменьшим упоением, чем сам вампир поглощает чужую кровь: ещё тёплую, но уже хозяину не принадлежавшую. Любопытнее всего созерцать метаморфозы лица существа напротив: тот, не встретив сопротивления, позволяет жажде на некоторое время взять контроль над разумом, всё ещё удерживая тонкую нить сознания в костлявой руке, чтобы позже использовать её как путеводитель в кромешной тьме алчности и кровавых утех. Фëдору даже кажется, что вампир остановил себя слишком быстро, нехотя отстранившись от кровоточащего надреза: видимо, нежелание терять такую выгодную сделку заставило приглушить инстинкты. Пускай сделка и не имеет формальных подписей, Достоевскому хотелось думать, что в голове каждого из них, прямо сейчас роспись заканчивалась аккуратно выведенными инициалами. Кровью по плоти. – Фëдор Достоевский. Я несказанно рад тому, что мы поняли друг друга. Для пущей наглядности и, так сказать, взаимозависимости, я покамест не буду перекрывать надрез. Идëмте. Надеюсь, вы сможете пройти один квартал, Дазай-сама? Достоевский вновь поворачивается к более не безымянному собеседнику спиной, приглашающим жестом правой руки указывая нужное направление. Туда, где одна Луна — молчаливый свидетель столь странной ночной процессии.