Когда луна целует звезды

One gentle touch And I'm helpless It's all too much For my senses One simple prayer Denied me When you're not there Beside me The sun and the moon And the stars in the sky are laughing They've seen it all before.*

      Ночь, опустившаяся на сонный деревенский район, влажная и теплая, слишком жаркая для этого времени года, но это приятный контраст с палящим зноем наконец-то закончившегося дня. Едва уловимый ветерок шелестит листьями и ветвями близстоящих деревьев, касаясь лица и тела Рихарда в нежнейших ласках, словно дыхание возлюбленного на его обнаженной коже, эфемерное, но такое удивительно приятное. Это напомнило ему о его собственном любовнике, который лежит, распростершись, рядом с Рихардом у стены дома, греясь в тепле, исходящем от нагретой солнцем черепицы крыши, на которой они отдыхают. Он обнажен — и, зная Пауля, было бы удивительно, если бы он не был — лежит на спине, руки подложены под голову, глаза открыты, но остекленели, уставившись в черноту позднего августовского неба. Рихард следует за направлением его мечтательного взгляда и тоже смотрит на бесконечную громаду небес над головой.       Сейчас уже поздно, далеко за час ночи, и антрацитовое небо усеяно россыпью бесчисленных звезд, крошечных точек, мерцающих в раскаленной атмосфере, в основном голубых, но время от времени встречаются и желтые, и красные. У Рихарда никогда не перехватывает дыхание, сколько бы раз ему ни доводилось созерцать ночное небо. Однако вскоре он переводит взгляд в сторону, устремляя его на человека, который сегодня разделил с ним команию и который в данный момент кажется ему куда более интересным, чем все эти замысловатые созвездия на небосводе.       В отличие от него, Пауль выглядит совершенно завороженным тем, что он видит там, в небе, или же он, должно быть, спит с открытыми глазами. Вокруг темно, ни одного источника света, но, на удивление, света звезд достаточно, чтобы Рихард смог различить тонкие черты лица, каждую линию, нежную и совершенную. Он до сих пор не понимает, зачем описывать другого мужчину словом "совершенство", но, чёрт бы его побрал, если Пауль не совершенен. Он — зрелище, способное соперничать с творением самой матери-природы, звездным шедевром над ними, а широко распахнутые глаза, чуть приоткрытые губы и эти чертовы ресницы едва не сводят Рихарда с ума.       Затем, внезапно, Пауль ухмыляется, очень мягко, глаза по-прежнему прикованы к темному сверкающему покрывалу, устилающему небо, и Рихард понимает, что Пауль знает, что он наблюдает за ним. Он не против, чтобы тот знал или улыбался этой своей мягкой улыбкой, которая, кажется, освещает пространство вокруг них вместе со звездами. Это странная мысль, слишком романтичная и сентиментальная, чтобы быть приемлемой в нынешних обстоятельствах — а обстоятельства таковы, что они два парня, трахающих друг друга — но сейчас Рихард, пожалуй, готов оставить это без внимания. Ночное небо, усыпанное звездами, навевает романтические мысли, было бы противоестественно не очароваться им, а что касается секса — они оба сейчас сыты им, так почему бы просто не плыть по течению и не погрузиться в это странное эмоциональное, но, тем не менее, сладкое состояние.       Инстинктивно рука Рихарда перемещается к распростертому телу Пауля, но он останавливает ее прежде, чем она успевает приблизиться к цели, внезапно почти парализованный осознанием того, что именно он собирается сделать. Он действительно нацелился на руку Пауля, и его смущает само желание, его внезапная потребность во всей этой трогательной чепухе, навязчивое желание прикасаться, держать, ласкать. Они трахались всего пару часов назад, с какой стати ему нужна эта близость сейчас, когда он даже отдаленно не возбужден? В этом движении, которое он почти сделал, есть только нежность, и именно это озадачивает его еще больше. Разве подобная нежность не должна проявляться при других обстоятельствах с человеком противоположного пола?       Его желание к Паулю все еще вызывает недоумение, и так было с самого начала, но хотя Рихард может более или менее оправдать физическое влечение между ними — удовольствие есть удовольствие, в конце концов, пока оно приятно, какая разница, кто его дарит? — то другие вещи, такие как непреодолимое желание быть рядом, ласкать и целовать его до смерти, остаются необъяснимыми. Он не влюблен в Пауля, он не может быть влюблен, ведь так? Эта мысль просто смешна. Секс хорош, и, честно говоря, ему нравится проводить время в его компании, а также вместе играть музыку, но это не имеет ничего общего с влюбленностью. Но в то же время секс, конечно, может включать и нежность, не так ли? Это же нормально — чувствовать привязанность и нежность к тому, с кем спишь, причудливые гормоны и все такое, верно? Рихард цепляется за это объяснение изо всех сил, говоря себе, что все так и есть, чистая физическая химия и ничего больше. Кроме того, успокаивает он себя, вокруг них нет никого, ни единой души, которая могла бы наблюдать за их действиями и делать неверные выводы, только мириады звезд, рассыпанных по темно-синему небу, молчаливые наблюдатели за всем, что происходит в переменчивом свете, который они излучают, видящие, но никогда не осуждающие.       "Какого черта", — решает Рихард. Звезды все это уже видели, наверняка видели и похуже, чем два парня, трахающихся или иногда становящихся слишком ласковыми друг с другом.       Поэтому, медленно и осторожно, словно опасаясь, что Пауль может побить его за это, хотя он знает, что Пауль, скорее всего, будет последним человеком в мире, который будет жаловаться, он позволяет своей руке продолжить путешествие. Это довольно короткий путь, конечно, их разделяет всего несколько дюймов, но Рихарду кажется, что само время вдруг остановилось, и он невесом, подвешен в этом странном пространственно-временном континууме, где нет ничего, кроме них двоих и равнодушного мерцания звезд над головой. Когда он наконец достигает своей цели, его пальцы проводят по костяшкам руки Пауля, заставляя его едва заметно дернуться, а затем, наконец, берут ее в свой захват, крепкий, но нежный. Рука Пауля на ощупь теплая, меньше его собственной, но явно мужская, пальцы и костяшки пальцев шершавые на ощупь, но все же какие-то хрупкие. Когда он переводит взгляд на лицо Пауля, его встречает еще одна мягкая улыбка, обращенная к нему, и глаза Пауля кажутся большими и темными в слабом звездном свете. Рихард моргает, внезапно растерявшись, не зная, что сказать, и не зная, нужно ли вообще что-то говорить, или все и так ясно без слов, поэтому вместо этого он просто молча тянет их соединенные руки к себе на колени. Он позволяет им лечь на его бедро, заключая руку Пауля в обе свои. Когда Пауль, все еще улыбаясь своей абсолютно противозаконной улыбкой, переводит взгляд на звездное небо над головой, пальцы Рихарда делают самое естественное в данных обстоятельствах — начинают разминать руку, которую держат. Мелкими, осторожными движениями он рассеянно поглаживает запястье Пауля, тонкое и костлявое, затем переходит к тыльной стороне руки и ладони, к костяшкам и этим сильным цепким пальцам, талантливым в стольких вещах. Это занятие словно завораживает его, что-то вроде легкой техники медитации, успокаивающей, умиротворяющей и ох, какой приятной. Он настолько теряется во времени и в ощущении кожи Пауля на своей собственной, что, когда тот двигается и тянет его вниз, нежно, но настойчиво, Рихард не может удержаться от того, чтобы не завестись.       Он колеблется лишь на мгновение, но скорее от удивления, чем от чего-либо еще, как-то уйдя далеко в свои мысли, его единственной связью с реальным миром была теплая рука Пауля в его. Затем он позволяет потянуть себя вниз и занимает место рядом со своим любовником, ложась на спину, его рука все еще в руке Пауля, их пальцы переплетены. Они лежат так близко друг к другу, что их голые плечи соприкасаются, и теперь, наряду с теплом черепицы под ним, Рихард также чувствует тепло тела Пауля на своей коже, приятное и ласковое. Какое-то время они вообще ничего не делают, даже не разговаривают, просто смотрят на небо и на чуть более различимую, более плотную россыпь звезд Млечного Пути на его просторах.       Удивительно, что сколько бы раз он ни видел это в своей жизни, оно остается таким же завораживающим и чарующим, каким было всегда. То же самое с Паулем, сколько бы раз они ни трахались, желание остается неутоленным, эта потребность в близости и жажда большего, и, подобно причудливой россыпи звезд на ночном небе, каждый раз он открывает для себя что-то новое с Паулем. Поначалу он был почти уверен, что желание утихнет, как только он почешет этот странный зуд и удовлетворит свое любопытство, проведя с ним ночь. Однако, как оказалось, любопытству нет конца, сколько бы ночей ни было, только не с этим мужчиной.       Рихард переводит взгляд с мерцающих точек слева от него, и в темноте все еще может различить профиль Пауля, черты его лица, плавные и расслабленные, глаза открыты и мечтательно смотрят на звезды. Затем он переводит взгляд дальше, на их соединенные руки, задаваясь вопросом, какого черта они делают, в конце концов. Ведь они не должны этого делать, не так ли? Вся эта нелепая любовь-морковь — это ведь для девчонок, так? И все же, почему, во имя всего святого, так приятно делать именно это, лежать здесь под звездным небом, не делая ничего, только держа Пауля за руку; не трахаться, даже не говорить друг с другом, просто быть здесь, вместе, в этот момент, почему, черт возьми, это так ужасно хорошо?       Со вздохом, который он очень хотел бы скрыть получше, Рихард позволил своему взгляду вернуться к лицу Пауля, к его удивлению, чтобы встретиться с пронзительными глазами другого человека. Эти глаза смотрят так пристально даже в почти полной темноте вокруг них, что Рихарду вдруг захотелось вскочить и бежать, бежать куда глаза глядят, где он смог бы спрятаться от этого взгляда, сбежать в более безопасное место, пока не стало слишком поздно. Но он не может. Он не может даже отвести взгляд, не говоря уже о том, чтобы пошевелить хоть одной конечностью своего тела.       Пауль все еще ничего не говорит, но язык его тела говорит за него достаточно ясно, например, изогнутая бровь и короткое сжатие руки. Рихард только тяжело сглатывает, продолжая тупо смотреть на него, желая неизвестно чего.       — Это тебя беспокоит, да? — наконец спрашивает Пауль, голос такой мягкий, что кажется ласкающим.       — Что меня беспокоит? — спрашивает Рихард, довольно глупо, потому что он прекрасно понимает, что именно Пауль имеет в виду.       — Это, — Пауль слегка приподнимает их переплетенные руки, снова слегка сжимая ладонь Рихарда, что кажется обнадеживающим, или, по крайней мере, это то, на что Рихард хочет надеяться.       Даже несмотря на темноту, он все равно отводит глаза от лица Пауля. Он хочет сказать, что нет, это не так, что ему наплевать на все остальное и на всех остальных, но не может, не до конца, потому что да, это начинает беспокоить его все больше и больше. Дело даже не в том, чем они занимались в постели; по какой-то причине секс с Паулем не кажется ему чем-то неправильным. Его беспокоит другое. В данный момент не происходит никакого секса, но все равно это приятно, и ему хочется быть нигде, кроме как здесь, с Паулем, даже если они не будут делать ничего другого, кроме как проводить остаток ночи, прижавшись друг к другу под усыпанным звездами покрывалом неба над головой, держась за руки.       Когда проходит некоторое время, а Рихард все еще молчит, не найдя, что сказать, рука Пауля оставляет его ладонь и оказывается на его щеке, слегка влажная, но такая теплая и невыносимо нежная. Пауль жестом просит его повернуть голову, и Рихард подчиняется, наконец-то снова встретив чужой взгляд.       — Это так, да? — спрашивает он снова, так же мягко, как и раньше.       Рихард пожимает плечами, чувствуя себя немного неловко.       — От этого будут неприятности, разве нет? — наконец пробормотал он, впервые высказав свои опасения вслух.       Ему трудно сказать Паулю, что это за неприятности, поэтому он рад, что тот не просит его уточнить, что он имеет в виду. Возможно, он тоже может это понять.       — Не вижу никаких проблем, — ухмыляется Пауль и слегка качает головой, а его большой палец проводит по скуле Рихарда в легкой ласке. — Только звезды, небо и ты, такой красивый и все такое... — усмехается он, и Рихард не может оторвать глаз от этой ухмылки, открытой и беззаботной, ни за что на свете не сможет.       — Ты флиртуешь со мной, — удивленно произносит он, а затем хмурится, не зная, то ли он рад, то ли потрясен этим откровением.       — Ну и что, если так? Здесь нет никого, кроме тебя и меня, — шепчет Пауль и, наконец, переворачивается на бок, приближая свое лицо к лицу Рихарда. — Мы можем делать все, что, мать твою, нам приятно, — с этими словами губы Пауля накрывают губы Рихарда в легчайшем из поцелуев, которые только можно себе представить. — Все в порядке, — пробормотал он, звуча с завидной уверенностью, а затем снова поцеловал его. — Все в порядке.       Рихард может только кивнуть головой, а затем вздохнуть. Под влиянием момента, стремясь к большей близости и искренне желая поверить в то, что говорит Пауль, он позволяет кончику своего носа потереться о сухие губы любовника, а затем и о его нос. Услышав, как Пауль хихикает так беспечно и весело, Рихард не чувствует, как смех отдается в члене, нет, не в этот раз. На этот раз, помоги ему кто-нибудь, его хихиканье каким-то образом попадает прямо в его сердце. Что ж, возможно, уже слишком поздно беспокоиться о чем-либо, учитывая все это, размышляет Рихард, так что он мог бы прислушаться к совету Пауля и не обращать внимания.       — Я не какая-то шлюха, которая спит с тобой за деньги, я не собираюсь сдерживать себя от поцелуев, объятий или нежностей только потому, что есть какие-то предрассудки против этого. Мне приятно, и я буду делать то, что приятно, без всяких мук совести, — заявляет Пауль, его голос, хотя и тихий, приобретает то особое упрямство, которое обычно появляется, когда он готовится переспорить кого-то, и хоть раз в жизни это успокаивает, а не раздражает.       Рихард сглатывает, почти завороженный близостью Пауля и ощущением его руки на своей щеке, такой невероятно нежной, и наблюдает за соблазнительным движением его губ, когда он говорит. Затем он притягивает Пауля к своему рту, пальцами запутывается в его лохматых волосах и глубоко целует его, прекрасного мужчину, хорошего любовника и, похоже, того, кто стремительно становится его хорошим другом. И это чертовски приятно — целовать друга.       Тем временем, пока совесть Рихарда развлекает его своими отчаянными попытками оправдать то, что они делают, Пауль наполовину перекатывается на него, одна из его рук пробирается под голову Рихарда, чтобы удержать его на месте. Он держит его крепко, но не сковывает, и это радует. Пальцы Пауля нежно перебирают взъерошенные волосы, так нежно, как никогда раньше, соблазняя и дразня, но не принуждая. Его губы на губах Рихарда настойчивы и ищущи, но не безжалостны, пока еще нет, хотя он знает, что им не понадобится много времени, чтобы это томное общение переросло в более энергозатратное занятие. Пока, однако, нет никакой срочности, и когда свободная рука Пауля отправляется в путешествие на юг, Рихард с удивлением чувствует, что она полностью игнорирует его член. Вместо этого она оказывается на его заднице, с уже знакомой собственнической настойчивостью, которая на этот раз скомпрометирована нежностью его прикосновений. Рихард обнаруживает, что ему приятно, когда пальцы Пауля мнут его ягодицы, попеременно поглаживая и сжимая, подталкивая его ближе к себе, пока твердый член не прижимается к бедру Пауля. Он задыхается в губы своего любовника от этого толчка, но не отстраняется, обнимая Пауля чуть крепче и удивляясь самому себе, притягивая собственную ногу ближе к груди, чтобы дать пальцам Пауля больше доступа к его самым интимным точкам. Он удивлен, что делает это; он удивлен, что хочет, чтобы руки Пауля были там; он удивлен, что это так приятно.       В глубине его сознания все еще звучит ноющее сомнение, тот самый испуганный голос, который беспокоил его в последнее время, но сейчас он гораздо глуше из-за прилива крови в уши и волнения в животе, и его заглушает очень реальный голос Пауля, который говорит ему, что их никто не увидит и что все в порядке. И все действительно в порядке, гораздо лучше, чем на самом деле. Пальцы Пауля ловкие и умелые, они поглаживают его в местах, которые Рихард никогда раньше не считал эротическими, но с Паулем они ими стали. Его прикосновения легкие, скорее дразнящие, чем поглаживающие, и со стоном Рихард прижимает свою задницу к руке Пауля, как кошка в течке, жаждущая ласки.       Он снова удивляет себя тем, что делает это, что так нуждается в прикосновениях Пауля, что его смущает их быстро развивающийся роман, который из грязной дрочки превратился в секс на одну ночь, а затем в целую череду таких встреч на одну ночь, настолько, что это уже не похоже на мимолетную интрижку, а скорее на довольно устойчивые сексуальные отношения. Он удивляет себя тем, что позволяет Паулю сделать это с ним, впервые в жизни — ведь даже несмотря на то, что их сексуальные отношения стали постоянными, до сегодняшней ночи сценарий всегда был один и тот же — они как-то молча договорились, что Рихард будет сверху с самой первой ночи. Пауль, похоже, не возражал, совсем наоборот, и Рихард не был уверен, что готов исследовать другую сторону, во всяком случае, не сейчас.       Однако теперь, когда податливые губы Пауля на его губах, ищущие и требовательные, но мягкие, ох, такие мягкие, возможно, самая мягкая часть его тела, учитывая его худощавое телосложение, а его умелые проворные пальцы массируют его вход и чувствительную область дальше к яйцам, Рихард может только слабо стонать, потому что, черт возьми, это не что иное, как райское ощущение. Он знал, что так и должно быть, судя по реакции Пауля, когда тот делал то же самое с ним, но знать и испытывать — две разные вещи, и он поражен насыщенностью ощущений. Кроме того, он безмерно благодарен Паулю за то, что тот не принуждает его к этому, не торопит, позволяет ему привыкнуть и как-то смириться с тем, что он действительно хочет делать это с мужчиной. Даже когда Рихард начинает упираться своим членом в бедро Пауля, подталкивая свою задницу навстречу руке Пауля при обратном движении, прикосновения его любовника все еще остаются осторожными.       — Пауль, — наконец прохрипел Рихард, выдыхая с силой в щеку Пауля.       — М-м-м? — Пауль мурлычет, прекращая свои ласки и оставляя свою чудесную теплую руку лежать на одной из ягодиц Рихарда.       Но Рихард не отвечает — он не может ответить. Он не знает, что он может сказать, вернее, знает, но слова почему-то застревают в его горле, потому что он также напуган тем, чего он вдруг так отчаянно хочет. Поэтому он молчит, его дыхание дрожит на каждом выдохе, глаза крепко зажмурены, и он надеется, что Пауль поймет его без слов.       И кажется, что его молитвы были услышаны кем-то наверху, или, возможно, его мысли прочитал сам Пауль, поскольку, слегка чмокнув его в губы, он осторожно толкает Рихарда в плечо, призывая его лечь на спину. Рихард охотно подчиняется, и когда Пауль предсказуемо оказывается между его ног, он сгибает их в коленях, раздвигая как можно шире. Он чувствует прикосновение влаги к своей промежности, нервно сглатывает и приближает лицо Пауля к своему, держа его обеими ладонями — небольшое изменение положения заставляет плоть Пауля сильнее тереться о его самые интимные места.       — Ты не против? — спрашивает Пауль после глубокого поцелуя, который они разделяют, его голос опускается мягкими теплыми струйками на губы Рихарда.       — Хочу знать, что ты чувствуешь каждый раз, когда мы это делаем, — честно отвечает Рихард, но это еще не все.       Он действительно хочет чувствовать; чувствовать Пауля как можно ближе, чувствовать Пауля внутри себя, чувствовать, как они становятся одним целым на короткое прекрасное время.       Пауль некоторое время молча смотрит на него, как бы внимательно изучая лицо Рихарда в поисках каких-либо сомнений с его стороны, и когда Рихард уже собирается открыть рот, чтобы сказать Паулю, что, черт возьми, да, он хочет, чтобы его трахнули, тот вдруг усмехается, и эта усмешка способна затмить все звезды на небе, настолько она восхитительно невозмутима. В голове Рихарда мелькает мысль, нормально ли, что ему так нравится эта ухмылка; черт возьми, ему нравятся и глаза Пауля, сверкающие даже в темноте, его нос и то, как он его морщит, его дурацкие лохматые обесцвеченные волосы, и, мать его, ему даже нравится, как выглядят его зубы, хочется провести кончиком языка по их кромке. Он не считает это нормальным, нет, совсем нет, но к черту все это. Сейчас самое время для удовольствия, и Пауль был прав, здесь только они двое, так что к черту все. Сейчас, что бы они ни делали, это правильно.       Пока Пауль тянется в сторону за баночкой со смазкой, которую они принесли с собой и его темный силуэт резко вырисовывается на фоне ночного неба, Рихард перекатывается к нему, оказываясь на коленях и локтях — положение, в котором он никогда не был до этой ночи, которое кажется одновременно странным и неправильным, и в то же время единственным, в котором он хочет быть в этот момент. Ему действительно интересно узнать, каково это, но над любопытством стоит отчаянная надежда на то, что, позволив Паулю взять его таким образом, он наконец-то расставит все по своим местам, сделает все так, как должно быть, даже несмотря на предубеждения других людей насчет того, чем они собираются заняться.       И, как выясняется, Пауль действительно все делает правильно, с самого первого прикосновения его скользких пальцев к нему, в нем, пальцев, которые почему-то кажутся слишком холодными, хотя обычно они не холодны да и ночь жаркая; пальцев, которые заставляют его дрожать, как от холодного блеска смазки на его коже, так и от возбуждения. Пока нет удовольствия, не того, к которому он привык, но нет и боли, и нет ничего неприятного, только прикосновения Пауля к нему, и это само по себе возбуждает. Рихард толкает свою задницу навстречу руке Пауля, не в силах сдержать тихий звук, едва слышный стон, заглушая его скрещенными руками. Другая рука Пауля на его члене, он дрочит его в неторопливом темпе, и время от времени его губы периодически касаются его спины.       — Пауль, — зовет Рихард через некоторое время, удивляясь тонкому, отчаянному звучанию собственного голоса. — Если ты собираешься что-то сделать, просто, блять, сделай это уже, или я скоро кончу тебе на руку.       Вместо ответа он слышит тихий смешок, но Пауль подчиняется и убирает свои пальцы, оставляя последний поцелуй на плече Рихарда. Ощущение пустоты внутри него настолько необычно и непривычно, что Рихард не может удержаться от вполне отчетливого стона искреннего разочарования. Однако долго мучиться ему не пришлось — через несколько тяжелых ударов сердца он почувствовал кое-что еще, гораздо более теплое, чем пальцы Пауля, и определенно гораздо большее. Руки Пауля тоже вернулись к нему, уверенно держа его за бедра, и Рихард не может избавиться от ощущения собственничества этих уверенных пальцев. Что его снова удивляет, так это то, что его не отталкивает обладание Паулем, нет, совсем нет. Напротив, одна мысль о том, что его возьмут, так неожиданно возбуждает Рихарда, что он начинает тихонько просить своего любовника наконец перестать дразниться и трахнуть его как следует.       Его пыл несколько утихает, когда Пауль подчиняется и делает то, о чем его просят, вводя свой член в задницу Рихарда. Он делает это медленно и плавно, но ему все равно удается выжать весь воздух из легких Рихарда, и он задыхается на выдохе, прижимаясь лбом к теплой черепице. Есть только небольшое жжение и сильное растяжение, но не это заставляет Рихарда задыхаться. Это жар и пульсация плоти Пауля, которую он имел возможность тщательно изучить до мельчайших подробностей за то время, что они спали друг с другом, которая сейчас внутри его собственной задницы, так близко к нему, так глубоко в нем, ближе, чем кажется возможным с человеческой и физической точки зрения.       — Блять, — шепчет Рихард, сминая в руке одеяло под собой. — Блять, Пауль...       В ответ он чувствует, как руки Пауля проводят теплыми касаниями от его лопаток вниз к ягодицам, пока в конце концов они снова крепко не обхватывают его бедра. Рихард знает, что последует дальше, но он все еще не готов, когда Пауль проникает в него еще немного, а затем начинает двигаться крошечными толчкообразными движениями бедер, пока его член не погружается так глубоко, что кажется, будто он вот-вот достигнет гланд Рихарда. Он останавливается, видимо, давая ему возможность привыкнуть к ощущениям, и Рихард тихо скулит, уткнувшись в свое предплечье. Это вызвано не болью или дискомфортом, а странной смесью эмоций, спутанных в узел, который Рихард не смог бы развязать, даже если бы попытался. Главным из них является ощущение полной, захватывающей дух, пугающей открытости, уязвимости и незащищенности, но, как ни странно, это не плохие чувства. Они оставляют Рихарда в еще большем замешательстве, чем когда-либо, но одно, к счастью, становится ясным — что он готов и хочет позволить Паулю делать это с ним, вторгаться в его личное пространство вот так, так близко, что Рихард думает, чувствует, как его собственное сердцебиение синхронизируется с сердцебиением его любовника.       Когда Пауль начинает двигаться, сначала очень медленно, небольшими осторожными толчками, за что Рихард ему безмерно благодарен, он старается изо всех сил расслабиться, чувствуя, как щекочущие капли пота скатываются по его вискам, а пот собирается на тыльной стороне коленей и на внутренней стороне локтей. Мягко покачиваясь под движениями Пауля, он гадает, когда же начнется удовольствие, то самое, которое обычно искажает красивые черты лица Пауля в гримасу, которую Рихард, если бы не знал лучше, скорее истолковал бы как мучение, чем удовольствие. Как по команде, Пауль чуть-чуть меняет угол своих толчков, и эта мысль становится последней связной в голове Рихарда. Потому что в следующее мгновение член Пауля, наконец, нащупывает нужную точку, заставляя Рихарда вскрикнуть от удовольствия и удивления, вызванного остротой ощущений.       Не похожий на прежнего болтливого себя, Пауль для разнообразия молчит, тишину вокруг нарушает только их дыхание — равномерное, слегка учащенное Пауля, более беспорядочное Рихарда, и его слабые стоны каждый раз, когда член Пауля ударяется о его простату, сопровождаемые неприлично восхитительным звуком шлепков плоти о плоть. Рихард настолько потерян в этих новых ощущениях, что когда Пауль внезапно вытаскивает член, это оставляет его практически дезориентированным, как будто он потерял равновесие или что-то, на что он полагался, тихий стон вырывается из губ, которые он уже искусал почти до крови. Он настолько потерял связь со своим связным мышлением, что когда Пауль что-то говорит ему, он не может понять, о чем идет речь. Потом на его плечи ложатся руки, губы прижимаются к щеке, поцелуи осыпают потную, покрасневшую кожу, и все это мало помогает привести Рихарда в чувство, совсем наоборот.       — Перевернись, — прохрипел Пауль, голос напряженный и какой-то отчаянный. — Хочу посмотреть на тебя.       — А? — это самое внятное, что Рихард может придумать в ответ, но Паулю, похоже, ничего не нужно, так как его руки уже тянут его вверх.       — Мне нужно увидеть тебя, — бормочет он. — Хочу посмотреть на тебя. Пожалуйста.       Эта последняя просьба, дрожащая, как будто Пауль либо на грани слез, либо боли, и Рихард знает, что ни то, ни другое неправда, более или менее возвращает его к реальности, и он послушно перекатывается на спину, колени и локти отзываются облегчением от внезапного отсутствия твердой поверхности под ними. Рихард без лишних слов подтягивает колени к груди, открывая себя, положив руки на ягодицы — он прекрасно знает, что делать, он достаточно трахал Пауля, чтобы знать наиболее удобную позицию. Через несколько мгновений Пауль оказывается на нем, добавляя больше смазки на себя и Рихарда. На этот раз он входит без всякого предупреждения, но это не страшно, и, о чудо, попадает в нужную точку с первого же толчка, заставляя Рихарда закатить глаза. В отличие от прежних раз, когда член Пауля, засунутый далеко в задницу, казался странным и в лучшем случае неприятным, в этот раз ощущение наполненности его жаром и натянутой твердости вызывает настоящую жажду. Пауль просовывает руки под голову Рихарда, приближая его к своему лицу, соединяет их губы в неуклюжем поцелуе и начинает трахать его всерьез. Пока в голове Рихарда еще остаются какие-то мысли — недолго, конечно — он думает, что каким-то образом им удается прекрасно дополнять друг друга в этих играх, в которые они играют друг с другом в постели. Им не нужно много словесного общения, ни для того, чтобы передать, что они хотят сделать, ни для того, чтобы узнать, чего хочет другой — просто каждый раз это происходит естественно, как будто они способны читать друг друга в самой душе. И этот раз не исключение, потому что когда Рихард кончает, извиваясь в тисках Пауля, впиваясь пальцами в кожу его костлявых плеч с такой силой, что позже останутся фиолетовые следы, такие же, как у него самого на локтях и коленях, он чувствует, как его любовник тоже бьется в конвульсиях, как его рот прижимается ко рту Рихарда, но сил на поцелуи уже не остается, и они вместе глотают воздух, легкие горят от нехватки кислорода, а сердца бьются так, словно они только что пробежали олимпийский спринт.       Рихард не может удержаться от приглушенного звука, когда член Пауля, теперь уже влажный не только от смазки, которую они использовали, но и от спермы, выскальзывает из него, снова оставляя после себя неприятную пустоту. Однако в следующее мгновение он чувствует самую поразительную вещь, которая могла произойти сегодня вечером — губы Пауля, явно нацеленные на его висок или лоб, вместо этого неуклюже прижимаются к уголку его глаза. Это поразительно, потому что из всего, что произошло, по какой-то причине именно этот немного неловкий, усталый поцелуй Пауля, а не сам секс, почему-то делает все это нормальным. Он нежный и успокаивающий, не свидетельство страсти, а простой жест заботы, и от него по всему телу Рихарда проходит трепет, заставляя его дрожать от плеч до пальцев ног и прижиматься к Паулю. На него наваливается странное чувство спокойствия, может быть, потому, что отблеск разрядки еще свеж, может быть, потому, что поблизости никого нет, только они вдвоем под звездным небом, а может быть, потому, что с Паулем все действительно становится хорошо. Движимый этими эмоциями, Рихард поворачивает голову в поисках губ Пауля, и, к его глубокому восторгу, они встречают его на полпути. Они целуются очень долго, неторопливо, слова Пауля, сказанные им ранее, настойчиво звучат в его голове, как нескончаемый рефрен: "Я целую тебя, потому что мне это приятно".       И, черт возьми, да, это действительно похоже на то, что Рихард никогда не испытывал раньше, поэтому он позволяет своим рукам обхватить Пауля — и, боже, какой он все-таки стройный, это почти как обнимать девушку, но Рихард знает, что это не девушка, с которой он хотел бы заниматься подобными вещами. Он хочет именно Пауля, никого другого, и тут же понимает, что борьба с этим конкретным желанием будет бесплодной. Не то чтобы он действительно хотел бороться — зачем ему это делать, когда просто быть рядом, прижиматься, прикасаться, целовать Пауля вызывает ощущение глубокого блаженства, губы прижаты к его шее, член теплый и влажный, прижатый к его собственному, вес Пауля в объятиях Рихарда становится чем-то настолько привычным и нормальным, что каждый раз это похоже на возвращение домой, и единственное, что удивляет его в этот конкретный момент, это то, как быстро это происходит с ними. Он не знает, продлится ли это долго; может, продлится, а может, закончится через неделю, кто знает, черт возьми, но пока это длится, он знает, что не собирается больше бороться с этим. Ему отчаянно нужен Пауль, что бы он ни сделал, чтобы заслужить это, и он не собирается тратить время на борьбу с этим желанием, будь прокляты все остальные.       — Нам лучше зайти в дом, — пробормотал Пауль на ухо Рихарду, в голосе его звучало удовлетворение и сонливость.       Рихард только хмыкает в ответ, внезапно потеряв дар речи. По какой-то причине единственное, что ему хочется сказать, это спросить Пауля, не останется ли он на ночь, что просто смешно, потому что ему некуда идти, и он не делает никаких попыток уйти. И все же, иррационально, неожиданно возникает страх, что ему придется провести остаток ночи в одиночестве, и каким бы беспочвенным ни казался этот страх, он заставляет Рихарда осознать, насколько остро он нуждается в Пауле, насколько привык к его обществу, настолько, что возможность не заснуть вместе с цепкими пальцами Пауля, крепко держащими его, пока он не погрузится в глубокий сон и наконец не выпустит Рихарда из своей смертельной хватки, кажется разрушительной.       Рихард не спрашивает, зная, что это прозвучит совершенно нелепо, если он спросит. Они встают и неспеша возвращаются в его чердачную комнату, выбирая тот же путь, которым выбирались сюда, на крышу — через окно. Внутри Рихард все еще чувствует, как его охватывает облегчение, когда они, наконец, вместе укладываются на его старую кровать. Она слишком мала для двух взрослых мужчин, но это не создает особых проблем, если они хотят прижаться друг к другу, что и происходит. Что отличается от того, что они обычно делают, так это то, что на этот раз не Рихард обнимает Пауля, пока тот не задремлет, а наоборот: руки Пауля притягивают Рихарда в объятия, когда он ложится за ним, мягкие и теплые губы прижимаются к его шее с такой легкостью, как будто они спали так всю жизнь, а не только последние пару месяцев.       — Пауль? — Рихард бормочет в подушку, слишком уставший, чтобы оторвать свой рот от нее, но вокруг так тихо, что он уверен, что Пауль сможет его услышать.       — М-м-м? — вопросительно хмыкает его любовник—партнер—друг.       — Это гораздо лучше, чем просто хорошо, — тихо говорит Рихард, чувствуя, что его щеки раскраснелись, но зная, что он обязан дать Паулю понять, что благодарен ему за все, что они сделали сегодня вечером.       Усмешка Пауля опускается теплым потоком воздуха на его кожу, а руки, обхватывающие его, обнимают его талию по-новому, более крепко. Рихард больше не возражает против этого — когда его обнимают, целуют или трахают, это не так уж беспокоит, пока есть это взаимное тепло, и дело даже не в комфорте, обеспечиваемом физической близостью, а скорее в том, насколько психологически комфортно быть с Паулем. Рихард делает все возможное, чтобы сознательно наслаждаться этим ощущением, лежа с открытыми глазами и глядя через открытое окно на светлеющую полоску неба на востоке. Линия горизонта ничуть не изменилась с тех пор, как он проводил здесь время в детстве, и почему-то его успокаивает то, что он смотрит на нее не один, а с Паулем рядом, и что он тоже может ее видеть.       — Когда я был ребенком, я смотрел в это окно пол ночи напролет, мечтая о том, что однажды буду играть в группе, знаешь, как Kiss или Led Zeppelin, — внезапно говорит он, его голос все еще тихий и немного взволнованный.       — Ты все еще не намного старше, чем ребенок, — хихикает Пауль самодовольно, явно дразня его и желая ткнуть носом в их почти двухлетнюю разницу в возрасте.       — А ты? — Рихард хмыкает и игриво шлепает другого мужчину по голому бедру. — И вообще, это не главное.       На самом деле он пытается притвориться возмущенным, но у него ничего не получается. Ему трудно быть раздраженным, когда у него только что произошел незабываемый секс, воспоминания от которого все еще свежи, а человек, с которым он это сделал, лежит, прижавшись к нему, и излучает столько веселья, что Рихард может поклясться, что чувствует эту фирменную ухмылку прямо на своем плече, словно клеймо на коже. У него еще не было возможности узнать Пауля достаточно хорошо, но, насколько он может судить по тому, что он видел, и по тому, что ему рассказывали, этот человек далеко не всегда является обычным милым парнем, особенно когда он что-то решил, а кто-то осмеливается с ним не согласиться. Даже учитывая короткий период их знакомства, несложно прийти к выводу, что, несмотря на всю свою приветливость, жизнерадостность и чувство юмора, Пауль может и, похоже, любит быть настоящим куском дерьма. Тем не менее, в обстоятельствах, при которых они обычно встречаются, им не о чем спорить или не соглашаться; большую часть времени они играют в разных группах и общаются в разных кругах, поэтому раздражение или недовольство, не говоря уже об обиде и ненависти, которые придут позже, когда они, наконец, окажутся в одной группе и будут вынуждены проводить дни и ночи вместе, не являются часто испытываемыми эмоциями в их с Паулем отношениях. Здесь гораздо больше веселья, и Рихард абсолютно уверен, что Пауль — единственный человек, которого он знает и который может заставить его завыть от смеха в мгновение ока. Кроме того, у них есть странное взаимопонимание в некоторых вещах, таких как игра и секс, и пока что их взгляды на мир не кажутся слишком разными, и все это вместе взятое имеет все шансы сделать из Пауля друга. Поэтому, когда этот, пусть и очаровательный, но, тем не менее, маленький засранец пытается его дразнить, Рихард не особо возражает. Он знает, что это совершенно добродушно, и четыре конечности Пауля, которые надежно держат его, тоже об этом свидетельствуют.       — А что главное, а? — спрашивает Пауль с явной улыбкой в голосе.       Рихард вздыхает, потому что то, о чем Пауль его спрашивает, касается его самого сокровенного желания, и по какой-то причине, даже если это звучит слишком суеверно, кажется важным быть осторожным с теми, с кем он делится своими самыми мечтами. Однако этот конкретный человек, который своими цепкими пальцами занял надежное место в постели Рихарда, выглядит достаточно надежным, поэтому он продолжает.       — Дело в том, что я хочу добиться большего, — тихо говорит Рихард. — Знаешь, играть в группе, которая сможет собирать стадионы и распродавать билеты по всему миру.       Когда он замолкает, не сводя глаз с очень слабой полоски рассвета на горизонте, он пытается представить, каково это — выйти и играть не в одном из берлинских захудалых клубов, а перед тысячами, десятками тысяч людей, с нормальным звуком, фирменными гитарами, спецэффектами и огненным взрывом прямо на сцене. На краткий миг Рихард видит именно это: огромный стадион, людей в зале, которые как один сходят с ума, трясут головами и кричат вместе с ним, и темно-синее ночное небо, освещенное огнями сцены, взрывами и фейерверками. Он так сильно хочет этого, и желание настолько навязчиво, что почти причиняет боль, у него перехватывает дыхание, и тут тихий голос Пауля возвращает его в менее красочную реальность.       — Да, — тихо прошептал он, прижимаясь к плечу Рихарда. — Это было бы здорово, правда?       Одна из рук Пауля прижимается к левой стороне его груди, где ровно бьется сердце Рихарда, и в это мгновение Рихард накрывает ее своей, переплетая их пальцы. Долгое время после этого они больше ничего не говорят, и в этой уютной тишине, когда по небу проносится падающая звезда, в стране фантазий Рихарда происходит внезапная корректировка. Это может быть глупо, это может быть надуманно, это может быть просто невозможно, но, так или иначе, Пауль стоит на той же сцене рядом с ним, приветствуемый тысячами зрителей. Возможно, это никогда не осуществится, а если и осуществится, то Пауль может оказаться не тем человеком, с которым следует создавать группу, или, насколько Рихард знает, он вообще может быть не заинтересован в том, чтобы присоединиться к группе, но пока это всего лишь мечта, и чертовски приятно, что в ней есть Пауль.       И вот, наконец, Рихард разрушает чары, наложенные на него ночным небом, и поворачивается в объятиях Пауля, пока знакомые, столь желанные губы не встречаются с его с нетерпением, сравнимым с его собственным. Он охотно и с удовольствием дает Паулю то, чего тот желает — тактильный контакт — и при этом почти прижимает его к старому жесткому матрасу под ними. Пауль может быть и старше, но он настолько стройнее и легче Рихарда, что ему, должно быть, трудно нормально дышать в такой позе, но, похоже, он все равно получает от этого удовольствие. Ловкие руки в мгновение ока оказываются на Рихарде, хватают его за плечи и притягивают еще ближе, в то время как сам Рихард занят тем, что гладит место за ухом Пауля. Он даже не целует его — на это у него уже не осталось сил.       Вместо этого он просто позволяет своим губам и носу тереться о теплую кожу, вдыхая аромат Пауля, расслабляясь в надежных объятиях своего мужчины и улыбаясь, все еще не в силах забыть тот образ, где они вместе играют бок о бок для тысяч и тысяч людей под бесконечным звездным небом.