Отвратительная соседка

      «Любовь – это противно и совершенно не рационально. Люди тратят впустую время и деньги, чтобы испытать эмоцию, которую красиво подают лишь в банально написанных книгах.» – любимая цитата Аддамс младшей, которую та однажды использовала в своей новелле, а затем начала применять к каждому гормонально нестабильному организму.       Иногда Уэнсдей казалось, что какой-то, в плохом смысле, злой ученый, еще с десяток столетий назад, осуществил коварный план и, в одну из ночей, надел на всех людей мира розовые очки с сердечным обрамлением. Генетический код изменился, планета начала сходить с ума от телячьих нежностей, передавая мутацию из поколений в поколения.       К слову, по этой причине, брюнетка время от времени благодарила Всевышнего, ну или кто там создал человечество, за то, что девушке удалось избежать болячки и не поддаться массовой шизофрении. Нет, ну вы только посмотрите! Вокруг все любят! Начиная от приторно сладкой, воздушной смеси, которой только не хватает белых пони, Гомеса и Мортиши, заканчивая около токсичными перепалками Бьянки и Ксавье. Изгои изгоями, а тащатся по сопливым мелодрамам не хуже, чем в предыдущих школах Уэнсдей. На уроках литературы девочки перешептывались, представляя образ вечно молодого Дориана Грея, из телефонов всегда вылетали смайлики-сердечки и куча ванильных слов, глядя на которые хотелось промыть себе глаза хлоркой. О, даже в своей комнате, в своем мрачном и устрашающе-уютном пространстве, у брюнетки не было покоя, ведь чертова Синклер почти каждый вечер завывала и хлюпала носом после просмотра очередного посредственного кино, которое, к слову, и рассчитано на таких маленьких соплячек, как она!       У Аддамс есть все шансы подойти прямо сейчас и свернуть шею этому ходячему олицетворению фразы «сладкая вата», вот только девушка не осмеливается пересечь черту комнаты, что разделяла два мира. Уэнсдей оправдывает это тем, что просто не хочет выблевать недавний ужин на плюшевую постель от количества цветов, которым пестрит уголок Энид, И это отнюдь не потому что, брюнетка боится, что если увидит мокрые от слез щеки, то плюнет на их дружескую фишку – «никаких прикосновений» и кинется в объятия Синклер, вытирая солоноватые дорожки с нежных щек. Девушка не готова признавать, что из всех бесячих подростков, ее соседка по комнате самая отвратительная, в лучшем смысле для молодой писательницы. Аддамс так же не готова принимать тот факт, что сидит на краю собственной кровати уже битый час и рассматривает чужую фигуру с едва уловимой улыбкой. Нет она никогда не признает, что Энид ей нравится, потому что у занятой ученицы просто нет времени на то, чтобы испытывать симпатию к кому либо, потому что волчица настолько радужная и мягкая, что хочется вывернуться наизнанку, ну или хотя бы полететь с собственного балкона, потому что она, черт возьми, Уэнздей Аддамс – самое хмурое и невозмутимое лицо всего Невермора, самая отстраненная и самая холодная девушка, которая даже по праздникам не улыбается, потому что…       – Чего ты пялишься то? – обижено, стирая слезы со своих щек, спросила Энид, заметив пристальный взгляд своей чудаковатой соседки, – нравится смотреть, как страдают люди? А, точно, забыла, это же твое хобби.       Хриплый голос растормошил брюнетку и та будто бы вышла транса, в который погрузила сама себя, стоило ей только задуматься о чувствах, которые сейчас испытывала девушка напротив нее. Признаться, Аддамс всегда забавляло то, как Энид пыталась ее уколоть, подшутить над ней или что-то в этом духе. Сколько бы остроумия Синклер не приложила, все ее слова будто проходили сквозь одуванчиковое поле и казались девушке такими мягкими и безобидными, что в ответ даже не хотелось ничего язвить – но марку Уэнсдэй все-таки держала.       – Да, мне нравится смотреть на то, как ты отравляешь последние извилины своего мозга клише-фильмами для незрелых подростков, – быстро сориентировавшись, ответила брюнетка. Если бы она считала нужным хоть как-то мимицировать, чтобы проявлять эмоции, то наверняка бы самодовольно улыбнулась, но так как Аддамс все еще не изменяла своим убеждениям, то оставалась с кирпичом на лице.       В такие моменты блондинка включалась в разговор, между девушками начиналась игра «кто кого больше заденет», где победитель всегда очевиден, но в этот раз, по видимому, фильм оказался слишком грустным:       – Почему ты всегда пытаешься сделать мне больно? – старые ручейки уже успели засохнуть на белом лице, но в голубых глазах застыли капли, готовящиеся превратиться в тонкие водопады.       Кажется, впервые у девушки не получилось просчитать ходы наперед. Аддамс обескуражена – в этот раз у Энид получилось уколоть. Хотя, наверное, это было даже больше похоже на прямое попадание в сердце из револьвера, только до этого брюнетку еще успели накачать зельями вечной жизни, чтобы та мучилась.       – Реагировать – это твой выбор. Ты сама себе делаешь больно, Энид, – в своей монотонной манере произнесла девушка.       – О, ну прости, что я не такая полудохлая, как ты и способна что-то чувствовать! – крышка ноутбука хлопнула со звериной силой, а сам гаджет отлетел в другой конец кровати.       – Аккуратнее, он же дорогой. Сейчас сломается, а потом у тебя не будет повода для слез, – игнорируя предыдущий диалог, ответила Аддамс.       На мгновение Уэнсдей показалось, что глаз Синклер дернулся. Блондинка поднялась и пересекла черту чужой половины так быстро, что другая даже немного дернулась от неожиданности:       – Не беспокойся, Аддамс, мой главный повод для слез живет со мной в одной комнате. У него мания величия, поэтому он давит все мои чувства черными ботинками, а потом выбрасывает их через окно и его совершенно не колышет это, ведь, кто будет дописывать новую главу, если все силы уйдут на эмоции! – для пущего эффекта девушка топнула ногой по деревянному полу и гневно выдохнула, вскидывая челку вверх.       Ну все, Синклер договорилась. Уэнсдей долго терпела, не хотела новых проблем с полицией, родителями да и Невермор казался ей теперь достаточно противным местом, чтобы продолжать свое нахождение в нем. Она правда давала кучу шансов Энид, делала предупреждения, угрожала, но всему рано или поздно приходит конец. Аддамс поднимается со своей кровати и идет на встречу к розовому облаку так стремительно, что сама блондинка сделала инерциальный шаг назад. Одна бледная рука упала на плече, вторая на шею волчицы. Мрачная ночь встретилась с ясным небом. Сейчас или никогда.       – Ты была отвратительной соседкой, – брюнетка сжала чужую шею чуть сильнее, а после… надавила на нее, прижимая девушку к себе и примыкая своими губами к чужим?       Они обе растерялись, у Аддамс первой мыслью было быстро отпрянуть, собрать свои вещи и уехать из школы навсегда, сделать гроб для этой истории и закопать ее в семейном саду и больше никогда к ней не возвращаться, но черта с два она это сделает после того, как чувствует горячие руки на своей талии. Поцелуй выходит смазанным, неумелым, чувственным. Где-то на подкорке своего сознания, Уэнсдей отметила, что чувствовать губы Синклер куда приятней, нежели Тайлера. Соседки отстраняются друг от друга, вновь пересекаются взглядами. Брюнетка чуть ли не впервые чувствует сердцебиение, такое, что аж уши закладывает.       В моменте писательница думала отстраниться, но Энид впервые не дала ей этого сделать, наоборот, прижимая девушку к себе. Они молчали с минуту, пока блондинка первая не подала голос:       – Это было… удивительно.       – Молчи, – приказала Аддамс, вновь вовлекая другую в поцелуй.       В этот раз все получилось не так дико и жадно. Да, Уэнсдей плоха в проявлении чувств вербально, но с новыми касаниями к мягким губам, она правда старалась передать тот кусочек нежности, что сидел где-то глубоко-глубоко в сердце девушки и ждал, пока в жизни Аддамс появится какая-нибудь назойливая Синклер, при виде которой появляются мысли о том, что розовый не такой уж и гадкий.       Обе были робкими и неумелыми, но обе старались вложить в это всю свою искренность. На удивление, Энид была инициатором их отстранения в размере двадцати трех сантиметров – ей просто больше не хватало воздуха. Комната вновь погрязла в молчании, а брюнетка почувствовала жжение щек.       – Значит вот так ты относишься к отвратительным соседкам?