От Союза до Федерации

- Поздравляю вас с признанием, товарищ КНР, - Союз, с улыбкой, шутливо отдает честь. - Признаёшь? - хрипло переспрашивает Китай, еще не оправившийся от ран революции. Боль наконец отпускает его и он может подняться, отдать честь в ответ. В зале Мирового собрания, что сейчас проходило в Штатах, только что кончился обеденный перерыв. Страны нехотя подтягиваются на свои места. Не реагирует один только Советский Союз, меланхолия опять напала. Он облокотился о спинку стула и замер в таком положении. Его отсутствующие лицо сейчас отражает лишь две эмоции: желание молча лечь, да умереть и безграничную ненависть к некоторым лицам, не будем тыкать пальцем. По случаю собрания его вновь одели в некое подобие официальной одежды, а это подразумевает расставание со своим драгоценным шарфом. Неспокойные, остекленевшие глаза обращены к стене. Сейчас он не желает видеть лица стран, Америки, задорно вещающего и довольного своими планами, соглашающегося, как всегда, с ним Японию, спящих братьев-Итальянцев, ворчащих на пару Германию с Англией... Это видено им столько раз, что уже немного раздражает, впрочем, не его одного. Действия стран на собрании давно можно предугадать с первой попытки - Америка будет говорить, половина оставшихся - молчать, вторая орать. "Может, поговорит с кем, ей-Богу, - думает Союз - Вон, Китай недалеко сидит. Игнорирует меня, опять. Я, может, помириться хочу!" Брагинский "включается" и видит совсем уж опустевший зал собрания. Разве что человек десять сидят вокруг разнервнечевшегося Швейцарии. - Ару, что я опять тебе сделал? - Иван оборачивается. За ним стоит насупившийся китаец, - У тебя такое лицо, ару, будто советская армия уже вторгается на мои территории! - Только не говори, что все собрание я "любовался" на тебя, - пытается обратить разговор в шутку Россия. - Точно так. - Тогда извини, я случайно, - любой может понять, что фраза довольно странная, парень задумался об этом лишь после того, как слова прозвучали в опустевшем зале. - Это глупо, Иван! - хоть никаких прямых намеков КНР не давал, Союз сразу понял, что конкретно азиат сейчас имеет ввиду. - Знаю, - тихо вздыхает он, - Но это не моя вина. Правительство! Иногда я его просто не понимаю. А теперь, Яо, - азиат хмурится, - Ответь же мне, почему ты продолжаешь общаться со мной даже после наших пограничных распрей? По логике, ведь, ты должен меня ненавидеть... - Антисоветская кампания, - говорит почти шепотом совсем уж хмурый КНР, на его слова Союз реагирует негласным вопросом, - В моей стране запускают мощную антисоветскую кампанию. Некоторое время мой народ будет еще положительно расположен к тебе, как я сейчас, но совсем не долго, - грустно улыбается. Иван Брагинский нетвердо шагает до стола, с торжественно-измученным выражением лица останавливается подле нового руководителя. - Ты принимаешь меня? - с некой насмешкой спрашивает Горбачев. Федерация кладет перед ним стопку бумаг, и, ненадолго задумавшись, отвечает: - Я принял. Народ - нет. В кабинете тишина. Слышен только скрип перьевой ручки по бумаге и недовольное сопение Горбачева. Возле Ивана стоит пластиковый флагшток с триколлором. Он помнит, что Прибалтийское трио отделялось от него, тогда еще Союза, доставив неимоверную колющую боль где-то на уровне солнечного сплетения. Когда он ещё был ребенком, Киевская Русь рассказывал ему, что отделение каких либо частей страны от ее воплощения довольно болезненно, но Иван даже не думал, что это будет больно настолько. За еще не утихшей волной боли, даже по прошествию сравнительно немалого времени, тело поражает новый приступ - опять отделяются. Тот период поочередного отделения, вероятно, был самым тяжелым в жизни воплощения страны, прошел для него невероятно долго и мучительно. Не выходил из своего дома он, как и вообще все страны в тяжелом состоянии, почти ни разу за этот отрезок времени. Сестры еще иногда, чисто из человеческих побуждений, пытались облегчить его "страдания" человеческими же лекарствами, но правительство в его истязания не вмешивалось. Изредка разве, случайно, проезжая или приходя мимо его дома, кто-то заглядывал высказать ему свое сочувствие и пожелания скорейшего выздоровления. О, никто и предположить не мог, что боль не отпускает его все время, с начала распада Союза! Иван, как бы ему не было плохо, пытался улыбаться важным шишкам. Затем, когда Брагинского наконец объявили федерацией, он впервые смог вздохнуть без раздирающего, жгущего ощущения в легких. И вот, неровной походкой, страна выходит из своей крепости. В этом жалком зрелище есть что-то торжественное. Это был охрипший, ослабший человек, пытающийся вновь по-доброму улыбнуться миру. Говорил он тихо, неуверенно, обрывами раняя фразы, старался выглядеть как можно более... Нормальным. Когда Горбачев спросил у него, чем же он все время дома занимался, он ровным голосом ответил, "Умирал!". Такая прямолинейность почудилась президенту прямой насмешкой. И молча, не обменявшись ни разу взглядами с президентом, Брагинский наконец приступил к выполнению своих прямых обязанностей, как воплощения страны. Перед возвращением домой Россия попросил пройтись Горбачева с ним по Кремлю. Ему сделалось жутко. Вежливая улыбка страны, одежда, напоминающаяя советскую военную форму, красные стены и возвышавшиеся на макушках остроконечных крыш звезды. Союз дал о себе знать. - Как давно я тут не был... - развеял страхи президента в один миг страна, - Какой свежий воздух! Какая красота! "Обычный воздух, обычное место..." - хмурился Горбачев. - Эй, Китай, - азиат оборачивается на голос, - Российскую Федерацию ты тоже ненавидишь? - даже, можно сказать, отчаянно, улыбается подошедший Брагинский. - Да, ару, - отрезает КНР.