Комната пыток Уэнсдей Аддамс

Вечернее вдохновение нахлынуло так спонтанно, что Ксавье быстро накинул первую попавшуюся рубашку и джемпер поверх нее, собрал волосы в пучок и вышел из комнаты, бесшумно закрывая дверь. Он шел темными коридорами школы, вспоминая какие тайны и скелеты в шкафу, коим не следовало быть обнаруженными простыми учениками, таят родные стены. И какова цена за их обнаружение. Парень покинул пределы кампуса и за считанные минуты добрался до своей мастерской на опушке леса. Открыл дверь, дёрнул за верёвку светильника и замер, рассматривая девушку за его рабочим местом, что мирно и невинно сопела, положив голову на руки. — Уэн-сдей... Что ты здесь делаешь? Аддамс услышала невнятный шум, до конца ещё не проснувшись и не осознавая где находится. Девушка подняла голову, потёрла глаза и зевнула, фокусируя свой полный презрения взгляд на Ксавье. — Тебя жду. — Неожиданно. Почти незаметная улыбка коснулась его губ, а приятная нега разлилась на душе. Она соскучилась и захотела увидеться, так ведь? — Вполне ожидаемо. Ксавье прыснул и прикрыл ладонью рот, надеясь, что она не заметила. Он сжал зубы, надеясь, что предательские уголки губ перестанут изгибаться в дугу, слишком сильно выражая его радость. Но глаза, полные озорного веселья, выдавали его с потрохами. — Я что, похожа на клоуна? — спросила Уэнсдей, приглаживая слегка растрепавшиеся косички, что выбивались из ее образа идеальности. Словно даже в ней имело место быть чему-то неидеальному, словно она тоже была живой. — Нет, просто у тебя краска на щеке. Красная, — он подошёл ближе и мазнул пальцем по бледной коже. — Тебе идет красный, Аддамс, — улыбнулся Ксавье, смотря на свой палец. — Как жаль, что это всего лишь краска, а не твоя кровь, —процедила сквозь зубы девушка и спрыгнула со стула, пролезая через небольшое расстояние между парнем и столом. — Что? Ксавье не успел осмыслить слова, как Аддамс вихрем подлетела, с силой впиваясь электрошокером в его шею. Тело больно ударило током, и Ксавье прикусил щеку, зацепаясь за что-то острое головой и падая на деревянный сырой пол. Последнее, что он почувствовал, — это саднящий висок. Прошла целая вечность или пять минут — он не знал. Глаза открыть было тяжело, он дёрнул руками и услышал звон цепей — препятствие, благодаря которому парень не мог вытереть стекающую на щеку кровь с виска. Он дёрнулся так сильно, что грубый метал впился в шею и заставил хрипло потянуть воздух и распахнуть глаза. Перед ними всё плыло, но Ксавье сумел сфокусировать взгляд на черном пятне, которое приобрело вид его подруги. Перед ним стояла Уэнсдей с кровавым мазком на щеке где была краска. В одной руке она держала тот самый электрошокер, а в другой — черный револьвер. Её глаза похожи были на воронку прямиком в черную дыру. С такой силой и остервенением они разглядывали Ксавье, высасывая все жизненные силы и не оставляя ничего, кроме жгучей боли. И совсем не в виске. Жгло где-то внутри, словно тебя не просто растоптали, а раздавили, перетерев в крошку, заставили рассыпаться на песчинки, которые больше невозможно собрать воедино. Ксавье замотал головой в неверии. — Как ты могла? — тишина. — Как ты могла, Уэнсдей? Я доверял тебе! Я, черт возьми, раскрыл тебе душу, а ты плюнула в неё! — Закрой рот! Здесь я задаю вопросы, и я говорю! Ты будешь делать то что я скажу и говорить, когда я скажу. А сейчас я не давала тебе слова! — на одном дыхании холодно и громко сказала она. — И, чтобы ты знал, доверять кому-то — значит обрекать себя на слабость, на зависимость от другого человека. Не стоило быть слабым, не стоило доверять мне, Ксавье — закончила она после небольшой паузы. Торп грустно улыбнулся и покачал головой, заставляя цепи вновь шуметь. — Какая же ты всё-таки... — Какая? — Ненормальная! Да, ты чёрт возьми, ненормальная, Аддамс! — он искривил свои губы теперь уже в призрении, отражая такое же плескавшееся море презрения в глазах девушки. — В этом мире нет места нормальности, тебе ли не знать, — спокойно сказала она и помахала перед ним револьвером. — Игрушка моего дяди. Сыграем с тобой в «русскую рулетку». В пистолете есть барабан, в нем один патрон вместо восьми. Каждый раз я буду вращать его и стрелять. У меня будет три попытки. Твоя задача — попытаться не умереть. — Чокнутая. — Ещё слово и я заклею тебе рот вонючим скотчем, Торп. Ксавье сделал глубокий вдох, зажмурился и обессиленно ударил по быльцу стула рукой, звеня цепями. — А теперь отвечай на мои вопросы. — она приставила дуло револьвера к его кровоточившему виску, — Кто твой хозяин? — Что? — Я не буду повторять дважды, Ксавье, — сказала Уэнсдей и нажала на курок. Кажется, этот звук буквально заставил кровь в его жилах застыть, а сердце остановиться. Ксавье опомнился уже когда почувствовал, что задыхается, ведь забыл как дышать, услышав щелчок пистолета. Этот звук заставил стать волосы на его коже дыбом, а голову закружиться от волнения. Он сидел неподвижно, ведь казалось прошло не несколько секунд, после того как Уэнсдей нажала на курок, а минуты или даже часы, что вот-вот должна была вылететь из дула пуля и пронзить его голову. — Попробуем ещё раз: кто твой хозяин? Я знаю, что ты Хайд, Ксавье. Давай не будем усложнять. — Плохой из тебя детектив, Уэнсдей, — сказал он и вновь почувствовал разряд тока. — После десятого удара электрошокером люди теряют рассудок. Не заставляй меня проверять эту теорию на тебе. — Я не Хайд, ясно тебе? И я понятия не имею, что за хозяин тебе нужен. — Я тебе не верю, все улики указывают на тебя! Ты постоянно оказываешься рядом. Даже тогда, когда мы с Тайлером были в доме Гейтсов, и на него напал Хайд, ты оказался рядом. Ты всегда оказываешься где-то поблизости. И это не совпадение, это прямая улика, — грубо прошептала Аддамс, наклонившись так близко к нему, что смогла учуять запах парфюма с ароматом хвои вперемешку с кровью от него. — Ах, Тайлер... А его ты не подозревала? — с горечью спросил Ксавье, смотря прямо в глаза Уэнсдей и пытаясь заглянуть прямо в её душу, но не смог разглядеть ничего, кроме тьмы. Видимо, её душа была спрятана за сотнями каменных стен или её и вовсе не было. — Не переводи стрелки. Сейчас ты сидишь связанным на стуле, а не Тайлер. И в твоих интересах отвечать на мои вопросы честно, и тогда, может, я оставлю тебя в живых. — Я, чёрт возьми, понятия не имею ничего о хозяине, о Хайде и обо всём прочем, что связано с этим. Хочешь верь, а хочешь нет, Уэнсдей. Мне плевать, — сказал он на одном дыхании и перед глазами снова увидел дуло. Теперь она целилась прямо в лицо. Щелчок. И всё разрушилось. Разрушились последние крупицы самообладания, а его сердце разбилось как хрусталь. Ксавье делал рваные вдохи, жадно глотая воздух, а из глаз текли горячие слезы. Он до боли прикусил нижнюю губу, запрещая себе плакать перед ней. Он плачет перед девчонкой — какой позор. Как жаль, что эта девчонка оказалась настоящим монстром. — Почему ты плачешь? Перестань показывать свою слабость и контролируй свои эмоции, ты ведь не какой-нибудь нытик. К твоему счастью, это отверстие в барабане тоже оказалось пустым. — Успокаиваешь меня, да? Мне не нужны твои советы, Аддамс. Ты разрушила мою жизнь, и я тебя ненавижу! — Закричал парень, а слёзы сами продолжали литься водопадом. Кажется, он исчерпал их запас на жизнь вперед. Ксавье не помнил, чтобы плакал перед кем-то. Он вообще не помнил, чтобы плакал, но сейчас его мир буквально рассыпался на кусочки. — Это взаимно, — сказала Уэнсдей, и голос её слегка дрогнул, наблюдая за скривившемся от боли Ксавье. — Ты холодна, бесчувственная, отрешенная и жестокая эгоистка. Ты не заслуживаешь ни того, чтобы тебя любили, ни друзей. Я был с тобой, когда рядом с тобой больше никого не было, я верил тебе, Уэнсдей, верил! Но ты перешла все границы. Ты растоптала меня. И я ненавижу себя в первую очередь, ведь не могу забыть тебя, выкинуть из головы. И знаешь, что самое ужасное? Что я люблю тебя и ненавижу в равной степени. Ты настоящее чудовище, — выпалил Ксавье, стреляя искрами в глазах. Искрами ярости и разочарования. Он почувствовал, как левую щеку обожгло. Она влепила ему пощёчину, заставив прекратить его бессмысленную тираду. Вот бы она хотя бы в половину отрезвила и заставила плюнуть в лицо этой несносной девушке. На секунду, совсем на крошечную секунду маска на её лице покрылась трещинами, сквозь которые проглядывался шок, сожаление и тягучая обречённость. Может ему показалось, но губа Уэнсдей дрогнула перед тем, как маска стального холода и отрешённости излечила все свои трещины и вновь банным листом прилипла к лицу. Дальше последовал вновь разряд тока. Четвертый или пятый. Ксавье уже сбился со счета. В голову пробрался туман, сделав её тяжёлой и заставив глаза слипнуться. Сон настиг так внезапно, что парень не заметил как отключился.

***

Не смотря на вечерний ноябрьский ветер, её бросало в жар, а воздух застрял в лёгких. Голова шла кругом, внутрь пробралась липкая паника, и Уэнсдей едва смотрела под ноги, когда бежала прочь. От кофейни. От Тайлера. От этого гребаного города и школы, которые вот-вот сведут её в могилу. И нет, это не просто пустое выражение. Вот же приспичило ей направиться в кофейню в поисках шерифа именно в тот момент, когда там не оказалось ни души, кроме Тайлера Хайда. Вина нахлынула так внезапно, что Аддамс едва не захлебнулась от переизбытка этого чувства. Не только вина, ещё разочарование и жажда справедливости. Её первый поцелуй случился с серийным убийцей, какая жалость, однако, очень в её стиле. Она думала о Ксавье, думала до такой степени, что после 30 минут непрерывно крутящихся шестерёнок её мозга в его направлении, её практически затошнило от одного только имени. У Уэнсдей Аддамс существует три «никогда не...»: она никогда не плачет, никогда не смеётся и никогда не извиняется. Вечно собранная девушка бежала, задыхаясь, и совершенно не знала как ей поступить. Извиниться? Бросить его там и уйти? Развязать и пригрозить новыми пытками, если он кому-то расскажет? Она добежала до мастерской, не беспокоясь о размазанной помаде на губах и о уже совсем распавшихся косичках. Не думая ни о чем, кроме того как поступить. Пыталась приструнить все мысли о горечи от предательства, о сожалении и беспокойстве за Ксавье. Она зашла в темное помещение совершенно бесшумно. Не проронила ни единого слова пока снимала цепи, задерживая взгляд на фиолетовых полосах на его шее дольше, чем следовало. Почти прониклась до той степени, что взяла бы спирт и протёрла им рану на его виске, но вовремя отдернула себя, запретила себе раскисать. Освободив Ксавье, она, цокая каблуками, вышла, вновь возвращая гробовую тишину и тьму в его лесное пристанище.

***

Он очнулся, чувствуя режущую головную боль. Ксавье приоткрыл глаза, ожидая увидеть вновь вечно хмурое и мрачное лицо Уэнсдей, которая превратила его уютную мастерскую в камеру пыток, но, к сожалению или к счастью, комната оказалась пустой. Более того, его конечности и шею больше не сковывали тяжёлые кованые цепи. Ксавье поднялся, придерживаясь за уголок стола, боясь пошатнуться от головокружения. Он почувствовал, что тело затекло и размялся. Мысли грозовыми тучами одолевали уставшее сознание, и Торпу было совершено невдомёк, зачем был весь этот цирк, если сейчас он спокойно и свободно бродит по своей мастерской. Вопросы, вопросы и ещё раз вопросы. Они оседали неприятным осадком на разбитой душе. Может она испугалась, что полиция найдет её? Хотя, честно признаться, он был уверен, что эта девушка не из пугливых. Она способна кого угодно вогнать в дрожащий ужас, самой же оставаясь совершенно бесстрашной. Чувство страха определенно было чуждо ей. Как и сострадание, любовь, забота о ком-то, кроме себя, дружба, доброта и ещё куча положительных чувств, которые оминули её мрачную душеньку стороной. Она была дорога ему, однако, он совершенно не имел понятия, как ему может нравится кто-то вроде неё. Какую-то неизведанную сторону души тянуло и тянуло к ней, манило захлебнуться в этом океане ледяной бесчувственности и равнодушия, манило разгадать те загадки, плескавшиеся, кажется, в самих венах Уэнсдей. Она была соткана из этих тайн и льда. Но даже лёд способно растопить горячее пламя, если подпустить его слишком близко. На часах близилось к часу ночи, и Ксавье, вышел из мастерской, направляясь в школу. Лес встретил его привычной умиротворённой тишиной, нарушаемой лишь шелестом голых ветвей, треском опавшей листвы под ногами и отдаленным воем будто оборотней, будто волков. Дойдя до настежь распахнутых ворот школы, парень замер. В пятиугольном дворе были слышны крики и плач, виднелись огненные вспышки. Ксавье быстро вошёл в кампус, будучи шокированным от вида как его друзья и знакомые со всех ног бегут в разные стороны. Кто-то падает замертво от вспышки из посоха неизвестного мужчины в шляпе и мантии, кто-то оглядывается назад, а после перецепается через ветки на своем пути, а кто-то в истерике бьётся, обнимая кровавое тело своего друга. Ноги сами понесли Ксавье в самый центр этого ужаса. Он бежал, выискивая знакомые лица на своем пути, вглядывался в кровавые и искаженные ужасом физиономии своих друзей и сокурсников. Сердце забилось где-то в ушах, когда он понял, что не обнаружил той самой готки с косчиками, которая непременно должна была находится в самом эпицентре событий. Так всегда было. Ужас и расследования постоянно следовали по пятам Уэнсдей, не давая ей спокойно вздохнуть, она была магнитом для опасности и неприятностей. И, кажется, ей это нравилось. Она совала нос куда не следовало, благодаря своей превосходной логике и уму щёлкала загадки как орешки и находила ответы. Она подбиралась слишком близко, за что потом приходилось расплачиваться. И нередко кровью. Словно услышав мысли, перед ним возник ураган, именуемый Уэнсдей Аддамс. Она томно дышала и сверлила его любопытным изучающим взглядом. — Ксавье. Она подняла свой взор, впечатываясь в его зелёные радужки. От них разило разочарованием, страхом и ещё каким-то непонятным чувством, которое она не смогла распознать в глубине оливковых глаз. Может это было облегчение? — Я знаю, что ты не Хайд. И сейчас нам нужно поторопиться, потому что... — Нам? А больше ничего ты не хочешь мне сказать? — холодно и сухо спросил он, прерывая речь девушки. — А чего ты ещё ждёшь? — таким же сухим тоном ответила Уэнсдей. — Например «извини меня Ксавье, я ошибалась на счёт тебя». — Аддамсы не извиняются. — Да? Что же ещё не делают Аддамсы? Ну-ка просвети меня. Ксавье раздражённо провел рукой по собранным волосам. — Я никогда не извиняюсь, никогда не плачу и никогда не смеюсь. Такая нелепость, как выражение чувств, выходящих за рамки спокойствия, присущая тем, кто не умеет держать себя в руках и ты в их числе, — ровно отчеканила она, оборачиваясь на обстановку во дворе школы. Там всё пылало огнем, а крики и детский плач навевали дикий ужас. — А теперь прошу простить, у меня есть одно незаконченное дело. А тебе бы я советовала убраться отсюда без промедления, если не хочешь оказаться одним из тех, кого Пилигрим сожжёт на костре, — сквозь зубы процедила Аддамс, стреляя в него яростным взглядом. — Я не нуждаюсь в твоих советах, — отрезал он и прошел мимо нее, направляясь в сторону толпы. Уэнсдей провела его пылающим от злости и раздражения взглядом и побежала влево, собираясь раздобыть меч. Она вытащила его из рук одной из каменных статуй. Аддамс нежно провела пальцами по стальному лезвию, размышляя, как великолепно было бы запытать этим мечом Пилигрима или его палачей, или кого-нибудь, кому не повезет оказаться поблизости в момент её ярости. Не собираясь больше медлить, Уэнсдей смело направилась к мужчине, что своим посохом в тот момент пускал смертоносные лучи в разные стороны, поражая наповал ни в чем неповинных жертв. Уэнсдей шла вперёд, не сдвигая ни на сантиметр свой полный решимости и жажды мести взгляд с Пилигрима, пока вдруг не почувствовала как по шее легонько прошлось короткое лезвие, принося едва ощутимую боль, зато заставляя всё тело напрячься и задержать дыхание, выпучив глаза. — Далеко собралась, Уэнсдей Аддамс? — нарочно ласково раздался голос возле уха. Пилигрим развернулся, гадко ухмыляясь. — Избавь меня от мерзкого запаха из твоего рта, Лорел, — выплюнула Уэнсдей. — Избавь меня от своего приказного тона, деточка. Ты не в том положении, чтобы качать права, если не заметила, — вся ласка и лёгкость в миг испарились из голоса, которым можно было теперь резать сталь. Женщина надавила на кинжал, но недостаточно сильно, чтобы нанести смертельный вред. — Сейчас ты узреешь всю мощь и познаешь ненависть пилигримов к изгоям, дитя, — высокопарно сказал мужчина. Как вдруг Уэнсдей почувствовала толчок и едва удержалась на ногах, когда Лорел пискнула и свалилась с ног, держась за бок. Из её рта начала хлестать кровь, позволяя издавать лишь булькающие звуки вместо слов. Но тело умирающей учительницы уже мало интересовало девушку, ведь взгляд был прикован к держащему в руках пропитанный кровью меч Ксавье. Они встретились глазами лишь на секунду, которая, казалось, длилась вечно. Вдруг для Уэнсдей в миг перестал существовать весь творящийся вокруг ад. Всего на несколько мгновений все крики затихли, и всё, что она видела, был Ксавье с разбитой губой, с растрёпанными волосами и запекшейся кровью на лице. Видимо, он прочёл в ее глазах благодарность и потому искренне улыбнулся. И что-то внутри затрепетало, запорхало, заставило послать ему такой скупой, но нужный кивок. Реальность больно ударила так внезапно, что заставила выпустить весь воздух из лёгких, заставила вновь вернуться в момент, когда на кону стоят сотни жизней. Уэнсдей обернулась в сторону Пилигрима в тот момент, когда он натягивал отравленную стрелу на лук, целясь прямо в неё. Она успела бы увернуться, если бы не стояла всего в нескольких метрах. По крайней мере, она бы попыталась, да только смысла больше не было, ведь перед ней возник силуэт Ксавье, полностью закрывший её. Секунда и стрела пронзила его в грудь. Это было что-то вроде инстинкта. Он даже не думал, просто рефлекторно поддался вперёд, за секунду принял это решение. — Ксавье! Нет-нет-нет-нет-нет! Уэнсдей подлетела к нему, позабыв о Пилигриме. Позабыв об этой чертовой реальности, которая вращалась с немыслимой скоростью, переворачивала её жизнь с ног на голову и даже не давала времени проанализировать. Парень упал, не в силах больше стоять на ногах. Глаза Торпа налились кровью, люди вокруг превратились в пятна, а крики — в отдаленные звуки. Кровь шумела в ушах и выливалась из зияющей раны. Голова стала очень тяжёлой и удержать её на весу стало сложно. Уэнсдей упала на колени, схватив его голову в свои руки. — Смотри на меня. Я говорю, смотри на меня! — её голос и руки дрожали, а сердце отбивало похоронный ритм. Ксавье едва сфокусировал свой взгляд на ней. — Уэн-сд-ей, я тебя... — начал хрипеть он. — Не смей, слышишь? Не смей говорить мне это сейчас, Ксавье! Её губы дрожали, а глаза намокли, но, не смотря на это, она говорила чётко и без колебаний. Ни единой запинки. Она могла бы гордиться своей выдержкой. — Если ты умрёшь, я клянусь, я убью тебя! — прокричала Аддамс, наклоняясь ниже, чтобы слышать его дыхание. — Мы вытащим это из тебя, — она ткнула пальцем на торчащую в его теле стрелу с отравленным наконечником. Ксавье горько улыбнулся и покачал головой. Из его рта хлынула кровь. Уэнсдей схватила стрелу и дёрнула её вверх. Та поддалась и принесла Торпу адскую боль, заставив закричать. Кровь из открытой раны хлынула рекой, заливая собой всю его одежду. Девушка накрыла ладонью рану, прижимая и доставляя ему новую порцию боли. — Я тебя люблю, — на выдохе сказал он, даря ей очередную свою улыбку. — Молчи, — она поджала губы, в отрицании качая головой. Глаза стали влажными, но Уэнсдей ещё в девять запретила себе плакать. — Раз у нас ночь откровений, — он усмехнулся, игнорируя режущую боль, —Я бы предпочел погибнуть от твоего револьвера, нежели от стрелы сумасшедшего. — Я лгала! Он был незаряженный, придурок! — прокричала Аддамс и прижала руки ко рту, заглушая всхлип и тем самым пачкая свою бледную кожу лица ещё больше в кровь. Только теперь уже не в свою. Господи, как можно так улыбаться, когда ты буквально стоишь на пороге своей погибели? — И раз, как ты сказал, у нас ночь откровений, тогда, чтобы ты знал, меня тошнит от тебя, от твоего имени и я презираю тебя с твоим неумением контролировать свои эмоции. — Именно поэтому ты сейчас обливаешься слезами? — хмыкнул он, и скрутился от кашля, заставляющего выплюнуть лёгкие. — Я не плачу, — прошептала она, пока слезы лились водопадом и застилали ей глаза. Она плакала беззвучно, пока холодная ладонь Ксавье не опустилась на её щеку, вытирая соленые разводы из крови и слёз. Уэнсдей всхлипнула, сотрясаясь в рыданиях и прижала его обессиленную руку к лицу. Её трясло и лихорадило, Аддамс стремительно теряла над собой контроль. Уэнсдей набрала в лёгкие воздух в перемешку с храбростью и прильнула к его губам. Сначала несмело, лишь пробуя на вкус. Ксавье мазнул языком по её горячим губам, отвечая на поцелуй со вкусом крови и слёз, горечи и страдания. Его полный боли стон заставил их оторваться друг от друга. Ей показалось, будто кто-то со всей силы ударил в солнечное сплетение. — Ты говорила, Аддамсы не плачут, — сказал Ксавье, пропуская между пальцев её косичку. — Верно. А ещё они не влюбляются, — сказала она в губы. — Тогда я обречен на провал, — ответил он за мгновение до того, как его неистово потянуло в сон, заставив глаза закрыться на века и забив последний гвоздь в крышку её гроба с похороненными чувствами, которые было практически невозможно объяснить.