Знаешь, Вилли, мёртвые тоже иногда плачут.

Знаешь, Вилли, мёртвые тоже иногда плачут. 31.10.1918. Немецкий император крепко прижимает к себе австрийского эрцгерцога, словно пытаясь не отдать смерти ни грешное тело, ни грешную душу. Но было слишком поздно. Смерть уже давно выиграла. Австриец вздыхает и болезненно стонет. Болезнь забрала последние жизненные силы у хлипкого Роберта. Вчера всё резко ухудшилось, хотя, казалось, империя начал идти на поправку. Без возможности самостоятельно сидеть, эрцгерцог вынужден опираться спиной о надёжную руку своего кузена, а голову держать на плече, вдыхая запах нежного одеколона с какой-то там ромашкой. — Берти, давай я позову врача? Пожалуйста, позволь помочь теб-.! Тонкие руки аккуратно касаются щеки императора и тот замолкает. На губах венгра измученная давней болезнью улыбка. — Просто…просто будь рядом. — тихо шепчет он, будто это что-то слишком личное, секретное и тайное. — то, что должно произойти…его нельзя избежать. Вильгельм, я люблю тебя. Очень сильно люблю. — Я тоже тебя люблю. Всем своим грешным сердцем. Я готов горы свернуть к твоим ногам, лишь бы ты жил… — австриец тихо смеётся, хотя немец не находил в своих словах ничего смешного. Но он ничего не говорит. Молчание. Долгое, чёрт возьми, молчание. — Роберт…? — немец заметно напрягается, как только перестаёт замечать того факта, что кузен всё ещё дышит. — Роберт! Нет…просто скажи, что ты заснул…т-ты же н-не… Хрупкое тело в тёплых руках становится ещё более холодным. Глаза преобретают мёртвый, неживой взгляд, который уставился в потолок. На тонких, сухих и посиневших губах застыла лёгкая улыбка. На лице, по левой щеке катиться слеза, оставляя после себя влажный след. Он…он плакал ещё до того, как умереть? «Знаешь, Вилли, мёртвые тоже иногда плачут.» — тихий, хриплый голос уже мёртвого австрийца всплывает в голове. Немец прав, Роберт заснул. Только больше никогда не проснётся. Невольно вспоминается их разговор двухдневной давности. *** 29.10.1918. — Знаешь, Вилли, — Роберт замолкает на долю секунды, в то время как глаза его кузена внимательно следили за каждым вздохом и жестом. — мёртвые тоже иногда плачут. — Ты это к чему сейчас? — Вильгельм хмурится. Такой расклад мыслей брата его явно не устраивает. Он слегка сжимает плечо венгра, но не давит слишком сильно. — Я умираю, Вилл. И ты это знаешь. — австриец повернул голову в сторону немца. Тусклые гетерохромные глаза уставились на него, размыто видя силуэт. Внутри что-то треснуло. Сердце что-то агрессивно рвёт, рвёт безжалостно, резко и сильно. Ох, что с ним? Вильгельм…он плачет? От чего? От реальности? От чего слёзы льются по уставшему лицу? От осознания того, что его больше не будет. Никто не будет его будить по утрам поцелуем в щеку, никто не будет успокаивать его после тяжёлого дня, заботливо делая зелёный чай и не спрашивая «сколько ложек сахара?», поскольку А-В’и давно знает, что немец никогда не пьёт чай с сахаром. Никто не будет ждать его возвращения домой, никто не будет переживать если он пропадет на трое суток, никто не будет гладить его щеки тонкими, холодными руками. Никто не будет шутить с ним, стоя на балконе и терпя запах термоядерных сигарет. Никто не будет с ним рядом тогда, когда ему будет нужно. Никто не будет понимать его с полуслова, не задавая тупых вопросов по типу: «что случилось» или «ты в порядке?». Никто не будет заменять Австро-Венгрию. Никто не будет им. Никто не сможет заменить его. Германская Империя к нему привязался. Сильно привязался. Не так, как планировал. И от этого больно. Чертовски больно и хочется сделать так, чтобы всё исчезло. Были только они. Хочется обезопасить австрийца, огородить от всего мира. Хочется лично повесить тех, из-за кого тот по ночам беззвучно плакал, прижимаясь к немцу и сжимая его одежду. Хочется, чтобы он жил счастливо, спокойно и только с ним. Только с немцем. — Вилл! — в реальность император приходит лишь тогда, когда его трясут за плечи. — прости…прости меня, я не хотел…! Ну почему? Почему он извиняется, делая лишь больнее? — Прекрати… — немец хочет вытереть слезы, показывая, что он не настолько слабый, чтобы плакать над смертью «кого-то». Кого-то? Если бы австриец был для него никем, он бы не плакал прямо сейчас, среди белого дня в саду, цветы которого они тоже посадили вместе… Тело подрагивает. К горлу подкатывает тошнота. Нельзя. Нельзя реветь раньше времени. Он ещё не умер. Он жив. И не нужно реветь перед ним, чтобы он умер, чувствуя себя виноватым. Он...он умирает, а ГИ даже ничего не может сделать. — Никогда не чувствовал себя настолько беспомощным… — тихо шепчет немец, пока венгр заботливо вытирает слезы платком, иногда грозясь попасть прямо в глаз. — Если ты хочешь мне помочь, — А-В’и любит делать паузы. Очень любит. Любит, чтобы сердце собеседника останавливалось в прямом смысле всего слова, ожидая от него ответ. — просто будь со мной рядом, Вилл. Австриец улыбается нежно, искренне. Предположительно смотрит туда, где его возлюбленный. Вкладывает в улыбку столько сил, чувств и собственных переживаний, что невозможно не поверить. Невозможно не выполнить просьбу, о которой просит автор очаровательной улыбки. — Я…я буду с тобой, Берти. — До конца? — И после него... — немец на секунду задумался, словно что-то вспоминая, после чего продолжил: — Я всегда буду с тобой, обещаю. *** 8.04.1865. — Почему ты плакал? — тихо спрашивает австриец, нежно, как только может, прижимая макушку тёмных волос к себе. — На душе паршиво, — коротко отвечает кронпринц, прикрывая красные от слёз глаза. Его лицо освещает луна, которая не даёт скрыть следы очередной слабости. Австрийский наследник медленно целует в щеку немецкого подростка, обнимая его чуть крепче. — Я всегда буду с тобой, Вилли. И всегда тебя поддержу. — он смотрит в глаза с такой нежностью и добротой, так убедительно, что вся тревога на душе сразу сходит на нет, а глупая искренняя улыбка сразу же наползает на лицо. — Спасибо, Берти. Спасибо… *** 31.10.1918. Хочется кричать, бить стены, крушить всё что попадётся под руку. Но этим не вернуть его. Он мёртв. Он. Чёрт. Возьми. Мёртв. Всё. Его больше нет. Нет и не будет никогда. Его тело гниёт в сырой земле и через несколько лет от него останутся лишь воняющие тухлятиной кости. Император не сдерживается. Бьёт и роняет всё, что попадается под руку. Кричит, плачет, всхлипывает, шепчет, как в бреду, что это его вина. Из-за него Австро-Венгерская Империя мёртв. Это именно он не усмотрел за своим возлюбленным, не усмотрел за тем, когда всё начало идти совершенно не так. Немец падает на колени, закрывает лицо руками, лихорадочно пытается отыскать бутылку с хоть каким-то алкоголем. Он должен умереть вместо него. А-В’и должен был жить. Это немец должен лежать в холодном гробу, пока австриец должен жить. 31.10.1918. Это проклятая дата. Она выцарапана на каменной могиле, а внизу имя обладателя гроба: «Австро-Венгерская Империя. Роберт Ваэль фон Габсбург. 31.10.1918». Вскоре, спустя почти год, к могиле Австро-Венгерской Империи присоединяется ещё одна. На ней написано: «Германская Империя. Вильгельм Гогенцоллерн. 11.08.1919». Теперь их разделяет лишь несколько метров земли.