(не) целуй

      Про них всегда говорили, что драматичные выступления — не их конек.       Поклонники очень любят эту игру слов. Кто-то, конечно, не согласен и кричит на каждом углу, что Сергей Разумовский и Антон Шастун могут откатать любую программу с любым сюжетом, и у них непременно получится идеально. Но то не поклонники — то фанаты. Арсений Сергеевич научил разделять.       Судьи на соревнованиях разных уровней ставили средние оценки за артистизм, стоило им только попытаться показать что-то эмоциональное. На серьезные Кубки они никогда не брали напряженные номера, чтобы не портить себе баллы.       Техника — на шесть целых ноль десятых. Помарки были, но серьезные ошибки — никогда, они не зря столько работали. В конце концов, все же с самого начала говорили, что они идеально сошлись, как партнеры.       Но прокатывать получалось только что-то шутливое, яркое или попросту страстное. Никогда — драматичное.       Поэтому Сережа уверен, что их показательный номер на Олимпиаде, где они достойно и с уверенным отрывом взяли золото, сильно подпортит им репутацию. А может, и нет. На показательных не так уж сложно произвести впечатление — там и свет, и реквизит, и к костюмам почти никаких требований… Совсем не то же самое, как когда только вы вдвоем, чистый белый свет и такой же белый лед, а в головах не то что нужного настроя на драму — там вообще ничего, кроме строгого списка элементов, правил и запретов.       Сейчас никаких правил не будет. Но это им не поможет. Видимо, потому что они оказались даже слишком похожи и в этом тоже сошлись: они не актеры. Они слишком молодые, в конце концов! Какие там слёзы? Им бы дурачиться или наигранно флиртовать, а не разрывать зрителям сердца.       Или не наигранно.       Сережа прикрывает глаза и, морщась, аккуратно потирает виски, стараясь не размазать тональный крем. Когда уже закончатся эти дурацкие прыщи… Вот у Антона с лицом всё прекрасно. Да и в целом тоже.       Дверь в гримерку приоткрывается, и вместо тишины по ушам ударяет гомон голосов и далекий, гулкий звук музыки, которая играет на арене. Кто-то из фигуристов вовсю работает под счастливые аплодисменты зрителей.       — Серег, ты идешь? — раздается голос Антона с явно слышимой улыбкой, и Сережа, обернувшись к нему, не может машинально не улыбнуться в ответ.       — Да… сейчас.       — Всё нормально? — тут же хмурится Антон, замечая, должно быть, потерянный взгляд.       Сережа не видит смысла что-то объяснять. Исправить программу парой слов они точно не смогут, поменять — тем более. А Антон может загнаться и от волнения напортачить, причем не критично, но из-за этого загнаться только сильнее — знаем, проходили.       Поэтому Сережа растягивает улыбку еще шире.       — Да, всё хорошо. М-м… — Он глупо оглядывается, соображая, и постепенно понимает, что вообще-то уже готов. Кивает и, схватив с кресла коньки, идет к выходу, где Антон настороженно за ним следит. — Идем, да?       Они почти сталкиваются и замирают в дверях, по разные стороны порога. В точности так, как будет в их номере. Антон, кажется, думает о том же, потому что его нечитаемый взгляд по щелчку становится веселым.       — Будем считать, что это знак, — хихикает он и наконец-то отходит в сторону, пропуская Сережу. И тому стоит огромных усилий взять себя в руки и, демонстративно закатив глаза, пихнуть его локтем в бок и шутливо огрызнуться:       — Можно подумать, ты веришь в знаки.       Они идут по коридору в сторону выхода на лед. За руки не держатся — одно на двоих волнение осталось позади, сейчас им не нужна поддержка друг друга. Надо бы гордиться тем, что они сделали, чего добились, но Сережа… иррационально хочет вернуться в прошлое, на неделю назад, когда еще ничего не было ясно и никто ни в чем не был уверен.       Тогда они с Антоном стояли в стороне от всех, в пролете какой-то темной лестницы, и обнимались так крепко, что это было почти больно. Дышали одним воздухом, одной страстью ко льду и одним страхом неудачи. Сережа до сих пор помнит ощущение того, как сильно колотилось сердце Антона — так сильно, что отдавало в его собственное.       Непонятно, кто кого успокаивал. У них почти не было времени до того или после, но было критически необходимо найти эту минуту и друг друга поддержать.       Теперь страха не осталось, а с ним прошла и та болезненная, хрупкая и такая нужная близость. Теперь они снова просто пара фигуристов и просто выступают, а не выгрызают свою победу, сплавившись в одно целое и растапливая лед под коньками.       Сережа будет очень скучать по этому ощущению не единства даже… единения. Мыслей, дыхания, тел и пульсов.       Он точно знает: никогда и ни с кем больше у него так не будет.       С Антоном тоже будет иначе — по крайней мере, до новых крупных соревнований. Может, их на Кубок Льда отберут… А может, они дотянут и до следующей Олимпиады. Сейчас это не важно. В ближайшие пару лет они будут совершенно свободны, и снова всё будет так привычно легко, весело и правильно, как всегда получалось.       На этой легкой волне Сережа, задумчиво улыбаясь, не сразу замечает идущего им навстречу Арсения Сергеевича. Тренер, как всегда, собран, напряжен и будто бы чем-то недоволен. Но Сережа знает его и знает, что он попросту волнуется, как и перед каждым их выступлением.       Они притормаживают было, но Арсений, поймав взгляд Антона, кивком отправляет его дальше, и Антон, помедлив, послушно уходит. Только через пару шагов оборачивается непонимающе, и Сережа отвечает таким же растерянным взглядом.       — Всё в порядке? — спрашивает он. До выступления считанные минуты, если не секунды.       Арсений, поджав губы, пытливо смотрит ему в лицо. Сережа предполагает, что он там видит: абсолютную неготовность к тому, что сейчас нужно будет показывать. У них там надрывная песня Гагариной и необходимость вызвать у зрителей слёзы, а он где-то в своих мыслях, улыбается еще.       На репетициях было то же самое. Этот номер ставили одновременно с программами на Олимпиаду, и на нём старались расслабляться — морально, в первую очередь. Сережа с Антоном ни разу не откатали его, не засмеявшись на каком-нибудь важном моменте, постоянно друг друга подкалывали за чересчур пафосные, а потому очень смешные лица, сыпались на элементах, когда что-то получалось не под музыку, и вообще вели себя просто отвратительно. Как только Арсений их терпел…       В последнюю неделю, оттачивая прокат, они и вовсе были на эйфории от победы, и нужных эмоций в себе было попросту не найти.       Сережа пожимает плечами и виновато улыбается. Драма — не их конек, все это знают.       Арсений еще секунду медлит, а потом глухо проговаривает:       — Это ваше последнее выступление вместе. Не опозорьтесь слишком сильно.       И Сереже кажется, что он проваливается под лед.       В ушах стоит шум — или это голоса зрителей на арене?.. Сережа сглатывает и, заторможенно кивнув, проходит мимо Арсения. Их сейчас объявят, надо идти…       Мысли — тоже заторможенные. Но стадии принятия он проскакивает незаметно для себя, пролетает на полной скорости и, подпрыгнув в свой последний аксель, улетает куда-то в обрыв. Антон знал?.. Нет, конечно же, не знал, не смог бы — и не стал — такое скрывать. А почему только сейчас сказали? Почему именно сейчас?       Сережа отчего-то ни секунды не сомневается, что это правда. Наверное, не позволяет себе сомневаться, чтобы потом не было еще больнее.       Антон встревоженно смотрит на него, хочет что-то спросить, но тут их объявляют, и Сережа, невнятно мотнув головой, первым ступает на лед. Выезжает на исходную позицию. Слишком погруженный в свои мысли, не успевает заметить, последовал ли Антон за ним… или он остался один посреди белой глади катка, которая сейчас кажется бесконечной.       Сережа стоит перед закрытой дверью.       Арена погружается в темноту, а затем свет медленно озаряет один-единственный круг, в центре которого — эта дверь. И два человека по разные стороны от нее. Начинает играть музыка, и у Сережи в горле встает ком. Почему она уже началась? Номер всегда так быстро начинается?.. Песня длится четыре минуты, и обратный отсчет начинается прямо сейчас.       «Это ваше последнее выступление вместе».       Они выступят, откатают всё идеально — иначе просто не имеют права. Но потом… Что потом? Потом они поклонятся зрителям и покинут лед, расцепляя руки.       Чтобы больше никогда не сцепиться пальцами?.. Ни в конце выступления, ни на тодесе, ни в поддержке, потому что больше не будет выступлений, тодесов и поддержек.       Сережина рука дрожит, когда он тянется к дверному звонку и не решается на него нажать. Глазам почему-то очень горячо, он моргнуть боится, чтобы позорно не разрыдаться прямо сейчас. Подтягивает руку к себе, отворачивается и отдаляется от двери, оставляя Антона за спиной. Он даже не видит его, и всё-таки точно знает, что он тут, рядом, в одном с ним круге света.       Тоже не решается позвонить в дверь.       Ты больше не звони,       Мне сердце не тревожь,       И в трубку мне не говори…       Сережа почти подлетает обратно к звонку и вдавливает кнопку под оглушительную трель, знает, что Антон тоже выламывает этот звонок с другой стороны.       Почему, ну почему они раньше не сделали этого?..       Движение отрепетировано до автоматизма, и дверь они открывают одновременно — двойную, каждый со своей стороны, и, встречаясь глазами, замирают так.       Обид, которых нет,       От них бросает в дрожь.       Знать бы, что Антон видит в его взгляде… Но Сережу буквально затапливает чужим беспокойством, нетерпением и каким-то совершенным отчаянием. Он хочет улыбнуться — то ли просто по привычке, потому что всегда улыбается, когда видит Антона, то ли чтобы его успокоить.       Вместо этого смотрит на него и не сразу может двинуться. Но приходится — синхронно с ним, отъезжая по кругу в темноту, и на секунду снова кажется, что Сережа остался один.       А потом он видит в темноте знакомый — родной уже — высокий силуэт. Они почти сталкиваются, и Антон тут же обхватывает ладонями его лицо. Сережа должен был положить руку ему на грудь, но вместо этого машинально сжимает его запястья в поисках знакомого тепла.       Круг света снова находит их двоих, и он же отсекает от сотен замерших зрителей и от всего мира. Сережа скользит ладонью выше, Антон опускает руки — и вот они кружатся вокруг друг друга, и Сережа почти завороженно слушает, как быстро колотится сердце Антона.       Он по нему, оказывается, соскучился.       Сережа только сейчас по-настоящему слышит слова песни, под которую они всё это время так старательно репетировали. Смеялись что-то, веселились. Что им было до серьезных чувств лирической героини… А теперь — только теперь — Сережа чувствует, как песня проникает ему под кожу, сливается с венами и становится его частью. Или он сам — частью этой музыки и этих слов, над которыми еще вчера посмеивался.       Его рука соскальзывает с руки Антона, хотя больше всего на свете он хочет вцепиться в него и не отпускать.       Он не понимает, что с ним творится. Он же никогда… никогда ничего такого к нему, Антону, не чувствовал. И неужели даже от того, что точно никакая не любовь, может быть так больно отказываться?       Пусть это не любовь,       Пусть это счастья след,       Я не хочу холодных слов.       Свой камень не кидай       Мне горечи во след.       Они выступают без единой помарки. Поддержки, выбросы, синхронные вращения — всё, что и без того удавалось отлично, но то и дело сбивалось из-за неверного настроя и излишней расслабленности, получается теперь без проблем.       По задумке они постоянно оборачиваются друг на друга, пересекаются взглядами и как будто магнитятся, не в силах оторваться. Так и происходит — и в каждом взгляде Сережа видит отчетливый вопрос: «Что с тобой? Что случилось? Всё же хорошо, разве нет?»       Не хорошо. Но Антон не должен и не сможет об этом узнать, потому что они под прицелами камер, и нет никакой возможности переброситься даже парой слов до конца выступления. До конца… всего.       Ком в горле становится только плотнее, когда, замирая на одном из моментов в объятии, Сережа спиной чувствует, как Антон всем телом, всеми мыслями тянется к нему. Это ощущение ничем нельзя описать, но оно такое явное, что снова хочется разрыдаться прямо на льду.       Почему, ну почему он столько времени молчал?! Почему не позвонил в эту чертову дверь, пока еще было можно? А теперь… Теперь уже поздно. Поздно осознавать, как близки они стали за это время, можно только поблагодарить друг друга и попрощаться, смахивая непрошеные слёзы.       За годы чувств благодарю,       За радость наших встреч.       Антон заслужил всего этого мира. Ему уж точно не нужны все эти драмы — он найдет своего человека и будет счастлив. Сережа… тоже, наверное, найдет. И всё у них закончится, так и не начавшись.       Сережа выдавливает улыбку, когда это нужно — и когда очень хочется. И еле заметно, одними губами повторяет слова, глядя Антону в глаза:       Улыбкой горькой озарю,       Ты создан для любви,       Ты лучший из людей.       Антон чуть хмурится, смотрит на него недоуменно и, подхватывая в поддержку, прижимает себе намного крепче и бережнее, чем обычно. По коже бегут мурашки.       А потом начинается более позитивный и светлый отрывок песни, и в начале проигрыша Антон подкидывает Сережу в подкрутку. Сами не заметили, как вышли именно на нее — не классическую, а ту, которую Сережа придумал сам. Наверное, машинально получилось, потому что на днях ее отрабатывали.       Сережа взлетает надо льдом высоко, как птица, а потом легко приземляется в руки Антона и с восторгом ловит его не менее радостный взгляд. Получилось! Зрители, кажется, аплодируют, но до них нет никакого дела — Антон ведет его, как в танце, кружит и всей своей энергией будто просит: давай, улыбайся, не нужно грустить, всё хорошо.       И Сережа улыбается, потому что его наполняет вдруг чистое, ничем не замутненное, сверкающее, как этот лед, счастье. Просто от момента. Просто от того, что прямо сейчас, в эту секунду, он чувствует руки Антона на своих, падает в его объятия легко и без капли страха, потому что знает — падать будет не больно. Его всегда поймают.       Они действительно как будто танцуют, всё время смотрят друг на друга, ловят блестящие взгляды и улыбки. В какой-то момент ненадолго меняются, и вот уже ведет Сережа, прокручивая Антона под своей рукой, как в вальсе. Он не может перестать касаться его больше, чем было задумано, оглаживать лицо и плечи, когда только это возможно.       Ты не целуй мои воспоминания,       Не обещай надежды без любви,       Моих ночных обид щемящее мерцание       Ты не терзай, не береди души…       Всё завершается красивым, идеально ровным тодесом на той же точке, откуда они начинали. Антон легко раскручивает его, почти лежащего на льду, а потом ловкими движениями меняет захват рук, поднимает Сережу выше, разворачивает к себе — и они замирают, как в начале. Должны были — в той же позе, но руки Антона почему-то на его талии, а Сережа обхватывает его шею, и они так близко, и дыхание смешивается на почти соприкоснувшихся губах…       Свет гаснет. Антон снова держит Сережино лицо в ладонях, и перед тем, как им приходится расцепиться, его глаза, только что сияющие радостью и восхищением, тоже гаснут.       Они отворачиваются друг от друга слишком медленно, Сережа не сразу отпускает его руку. Как в трансе, возвращается к злосчастной двери — Антон снова стоит напротив.       «Финал будет зависеть от вас, — говорил Арсений Сергеевич. — Как откатаете, сами почувствуете, что лучше сделать».       На репетициях они как только не дурачились под этот финальный аккорд, снова, как трель звонка, оглушительно громкий. А сейчас Сережа понимает, что понятия не имеет, что сделать. Что можно. Что Антон ему позволит и что сам решит.       Они смотрят друг на друга в полной растерянности. Сережа буквально видит во взгляде Антона отражение своего собственного — отчаянного и вопросительного. «Можно? Можно или нет?»       «Это ваше последнее выступление вместе».       Сережа знает, что делать, но, замешкавшись, тормозит и остаётся на месте. Успевает испугаться, что вот так всё и закончится — для них закончится, навсегда. Но замечает, как всем телом дернулся к нему Антон. Замер, правда, сразу же, тоже испуганный, что движения навстречу не будет.       Дурачок, какой же дурачок!       Оба, на самом деле.       Сережа не шагает — он падает вперед всем телом, беспомощно тянется руками, чувствует, что слишком низко поднял ногу и сейчас запнется за порожек, но упасть на лед он не боится ни секунды.       Антон подхватывает его за руку и одним сильным движением притягивает к себе, почти поднимая надо льдом так, что только зубцы коньков еле-еле его касаются; Сережа резко выдыхает, обнимая его в ответ за шею, прячет лицо у него на груди. Оба так и замирают, и оба почему-то дрожат.       — Я люблю тебя, — говорит Антон очень тихо, на ухо, и Сережа всхлипывает.       Если что-то и могло его добить, то только вот это. Слова, которые он так хотел услышать, но сказанные… совсем не так и не в том смысле, в котором хотелось. Он крепче вжимается в Антона, заранее ненавидя момент, когда придется отпустить.       Ты не терзай, не береди души.       …Знакомый гул арены доносится до ушей далеко не сразу. Сережа плохо помнит, как отстраняется от Антона, не уверен, мерещится ли ему, как тот с силой сжимает его ладонь, когда они выезжают на поклон.       Они, кажется, улыбаются вполне естественно, как будто вышли из ролей — как будто эти роли в принципе были. Зрители стоят, а Сереже безумно хочется свернуться где-нибудь клубочком.       Он отдал этому льду слишком много.       Арсений встречает их у бортика, говорит что-то одобрительное, потом, видимо, замечает состояние Сережи, потому что неожиданно оказывается прямо напротив него и несильно сжимает его плечи.       — …случилось? — слышится голос Антона. — Он не сказал, не успел просто. Всё в порядке?       — Конечно в порядке, — как-то слишком легко отмахивается Арсений, и Сережа ведет бровью. Серьезно? В порядке?       — Скажите, — выдавливает он, чувствуя неожиданный прилив злости. — Скажите ему то, что мне сказали.       Арсений моргает. Потом еле заметно меняется в лице, но всё-таки натянуто улыбается.       — Сереж, да я же специально это сказал, чтобы у вас получились нужные эмоции. Ты не понял, что ли?       — Что сказал-то? — почти рявкает Антон; Сережа вообще не помнит его таким сердитым.       Информация доходит до мозга слишком медленно. Он делает шаг назад от Арсения, скидывает со своих плеч его руки. Соображает. Нет, неужели… Получается…       И ведь даже злиться неправильно — сработало ведь. Это даже не совсем обман, просто… просто уловка. Просто очередной психологический трюк от тренера, который превосходно их знает и знал, что Антону такое говорить нельзя, запаникует и только хуже сделает, а Сереже… можно. И Антон, всегда до жути эмпатичный, просто отзеркалит его состояние.       Видимо, то, как Сережа будет себя чувствовать на протяжении этих пяти минут, в уравнении не учитывалось.       — Спасибо, — сухо бросает Сережа и уходит в гримерку.       Он слышит, как Антон практически ругается с тренером, но прислушиваться нет никакого желания. Как и оставаться здесь еще хоть лишнюю минуту.       Сережа не переодевается — костюмами были обыкновенные джинсовые легинсы и рубашки, так что он только меняет обувь, хватает свои вещи и уносится прочь с арены, игнорируя журналистов и фанатов. В отель, срочно вернуться в отель и… В душ, да, ему нужно под горячую воду. Расслабиться и успокоиться.       Но, добравшись до номера, Сережа не может ни на чем сконцентрироваться. Кто бы мог подумать, что одна-единственная фраза так его переломает.       Он умывается холодной водой, снимает с волос заколки, расстегивает верхние пуговицы рубашки. Смотрит на себя в зеркало и тут же отворачивается. Нарезает по комнате круги, вертя в голове всё то, что испытал за эти пять минут, когда думал, что эти минуты последние, и шестую, когда осознал, что во второй раз с таким точно не справится.       А еще Сережа то и дело хватается за свой телефон и тут же снова отбрасывает его подальше. В какой-то момент даже роняет за кровать и, пройдясь трижды от окна до двери, с раздраженным выдохом лезет за ним.       Надо позвонить Антону. Надо поговорить. Надо… разобраться со всем этим, потому что… Пусть Арсений сказал неправду, но теперь, после такого, Сережа точно не сможет спокойно работать. Он просто не найдет в себе сил дальше притворяться, что ничего не чувствует.       Не теперь, когда единственный номер и единственная песня выкрутили его чувства на максимум.       Антон, наверное, должен был уже тоже вернуться, да?.. Сережа кусает губы, долго глядя на номер в списке контактов, и медленно подходит к двери. Вот сейчас, сейчас он позвонит, спросит, где Антон… Хотя нет, он выйдет из комнаты, чтобы не дать себе передумать, наберет номер и попросит Антона просто открыть…       Сережа, собравшись с духом, хватается за ручку двери и резко дергает ее на себя.       И застывает.       Перед ним стоит Антон с занесенным для стука кулаком.       Они смотрят друг на друга почти так же, как смотрели всего час назад на льду. Или совсем по-другому — Сережа не понимает, он вообще мало что сейчас понимает. Понятия не имеет, что сделать. Импровизировать на коньках оказалось намного проще, чем в жизни.       Но у Антона это искусство всегда получалось лучше. Поэтому он, видимо, берет себя в руки, сглатывает и проговаривает, не мигая:       — Если я тебя сейчас поцелую, это будет хорошим завершением всей этой истории?       Сережа не осознаёт до конца, что это действительно происходит. Хочет спросить — какой это, «всей»? Этого сложного дня, который всё переломал, а потом наконец-то собрал в правильном порядке? Этой Олимпиады, которая пропустила их через мясорубку эмоций и ничего от них прежних не оставила?       Или их истории — той, которая началась на просмотре, под музыку Шопена и саднящий от падения локоть?..       Сережа робко улыбается и, не веря, что действительно это произносит, шепотом отвечает:       — Целуй.       У Антона взгляд загорается так резко и такой недоверчивой радостью, как будто это последний ответ, которого он ждал. И, когда он делает быстрый шаг через порог и наклоняется к нему, привычным жестом обхватывая его лицо, Сережа вдруг понимает: Антон ведь тоже ему доверился.       Тоже упал в его руки, не раскрывая крыльев, когда сказал на льду те слова и сейчас, задавая этот вопрос.       Сережа не глядя откладывает телефон на тумбочку и отвечает на поцелуй, обнимая Антона так крепко и нежно, как только умеет. Затаскивает его за собой в номер и наконец-то закрывает дверь за ними обоими.