Альберту нравится

Всегда можно проще, но жизнь делает всё сложнее. Так же случилось и с Робином. Нет, чтобы просто, как у простых людей, чёрная полоса неудач, те самые дни, когда не находишь себя; нет, судьба подарила ему что-то хуже этого. И даже не депрессию. Он не знал как это можно назвать. Хотелось просто по щелчку умереть, а в другое время хочется наказать себя за все грехи. Именно поэтому. Он лежат на крыше небоскрёба, в «Москоу Сити». Хотелось красиво, как в фильмах. Именно поэтому из уголка губ скатывалась, так медленно и щекотно густая капля скопившейся крови. Похороните меня на глубине 6 футов. Покрой меня бетоном. Преврати меня в улицу. Некоторым людям нравятся конфеты. Некоторым людям нравится кофе. Но эти безжизненные ароматы меня не удовлетворяют. Я пытался есть мороженное. Я пытался пить чай. Но мне нужен вкус молодой крови на моих зубах. — А так же вкус твоих губ на моих. Я хочу, чтобы ты мне дал тепло, что у тебя есть. Но не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу чувствовать тебя под кожей. Но не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу почувствовать вкус Твоей крови. Это как наркотик. Я хочу чтобы твоё сердце, стало моим. Но не хочу, чтобы ты умирал. Он уже и забыл, что всё время тот человек кому он адресовывал эту… поэму? Песню? Нет, точно не стих. Скорее всё же песня. Он всё ещё висел на трубке, но был слышен гул дорог. Был разгар дня, ему не нравилась ночь — хочется спать. Пусть все и увидят что судьба сделала с Альбертом, но с ним. Кого он так желал. Хотел почувствовать всем… телом? Желудком? Сердцем? Хотелось чувствовать его везде. Но не хотелось что бы он умирал. — АЛЬБЕРТ. — Ах, даже сейчас вы не успокойтесь? — АЛЬБЕРТ, ГДЕ ТЫ, МАТЬ ТВОЮ? — НЕ МОЛЧИ АЛЬБЕРТ, ПОЙ, ГОВОРИ, ВСЁ ЧТО УГОДНО, НЕ МОЛЧИ. — ... — НЕ МОЛЧИ. — Я УЖЕ ИДУ, только не молчи! — ... — слабая улыбка появляется на лице Робина. С каждым миллиметром всё больше видно меж зубов кровь, что лениво текла и протекала. Это действительно был он. Не очередная галлюцинация. — НЕ МОЛЧИ! — НЕ МОЛЧИ! — НЕ МОЛЧИ! — НЕ МОЛЧИ. — не молчи. — не молчи — не молчи — … Раз пролёт. — … Другой пролёт. — … Ещё и ещё. — … Крыша. Скрип двери. — Пожалуйста? Дима целует эти губы: холодные, мягкие, кровавые, обкусанные губы. Легонько. Пробует. Буквально просто прикосновение губ к губам. — Альберт. Робин резко открывает глаза, видя над собой Диму с пустым взглядом, такое же пустое небо. Лето — прекрасное время года, но ему почему то так холодно. Дощицин начинает истерично смеятся, всё сильнее и громче; кажется, что даже на первых этажах было слышно. И громче. Даже для мимо проезжающих машин. И сильнее. Даже для глухих. Он кашляет. Больно, но оно того стоит, чтобы чувствовать, как Дима целует каждый миллиметр его руки. Кровь дорожками скатывается с каждым порывом кашля; сухого, терзающего горло, кашля. Дима пытается посадить того, чтобы Альберт не подавился собственной кровью в порыве кашля и смеха. — Чёрт. Будто на зло тот стал весить на тону больше. И резко затишье. Улыбка резко пропадает с лица. Но глаза всё так же широко раскрыты. Дима смотрит в эти глаза, на эти ресницы, на радужку, выделяя каждую деталь. Целует его чуть выше брови. — Альберт? Робин неожиданно сплёвывает накопившиюся во рту субстанцию, пытается вытереть кровь с лица рукавом и резко обнимает Диму за шею, подтягиваясь ближе к его лицу чтобы поцеловать в губы. В первые в его жизни это не было сном в последствии очередного обморока. Это не было голосами в голове. Не было галлюцинацией, тенью от чего либо, что так напоминало о нём. У Робина есть одна из кофт Димы. Он постоянно носил её дома, иногда снимая постирать. Все рукава той кофты в следах крови, что уже не отмоются. И впервые, когда он дотронулся до него. Он целует его глубже, проходясь языком до всего, до чего был способен дотянуться. Вкус крови для Димы был не особо приятен, а когда это была ещё и была кровь столь близкого и родного человека, она казалась такой горькой. Альберт до последнего не отстранялся; голова и лёгкие болели от недостатка воздуха, но, когда почувствовал, что вот-вот опять упадёт, итак свисая с его шеи, всё же остановился. — Ты такой тёплый... — Сейчас 23 градуса. А почему ты такой холодный? — Такой живой... — А я должен быть мёртвым? — Целый. — Что? — Сладкий. — ... Дима наклонился к нему впритык. — Альберт. Взял в ладони его лицо. Чтобы тот смотрел ему в глаза; ровно в глаза и никак иначе. — Красивый. На губах Толчонова появилась слабая улыбка. — Желанный. Дима опять так лего и просто прикоснулся губами к губам Робина, задерживаясь буквально на пару моментов. Жевательно, жевательно. Вкусно, вкусно, вкусно. Остро, так остро. Вкусно, вкусно, вкусно. Отломи мне кусочек этого вкусного угощения. Сахар на моих зубах, демоны в моём сне. Смотрят на меня, пока я сплю вечность. Сахар на моих зубах, демоны в моём сне Смотрят на меня, пока я сплю вечность. — Я хочу чего-нибуть сладкого. — Альберт, тебе надо привести себя в порядок. — Я хочу чего-то, в чём очень много сахара. — Альберт, пожалуйста, тебе надо в больницу. — Такое приторное. — Альберт… — Как твои губы. — … — Но я хочу тебя живым. — У тебя солнечный удар? — Хочу почувствовать внутри себя. — Да ладно уж, я куплю тебе сладкого. Робин всё ещё был в бреду, но они наконец поняли, чего так желали. Чего так долго ждали. То, чего так не хватало. Они зашли в один из сладких магазинов, накупили себе столько пряностей и поехали домой, где Дима всё же сделал ему горячую ванную. Толчонов сидел на стуле рядом. Робин в ванной с детской радостью ел свои сладости, так ни разу и не запивая. И Диме было приятно смотреть на эту улыбку, что всё ещё с кровью на зубах, но теперь в перемешку с сахаром; не удержался поцеловал его. Не сдержался потащил за собой на кровать. Не сдержался. Кровавая вода с пеной и сахар были чуть ли не по всей квартире. Не сдержался. С кровавых, обкусанных губ срывались стоны каждый раз, как он вдалбливал его в матрас. Это не было как в порно фильмах. Но точно было не по-человечески. Не сдержался. Горечь с сахаром на вкус было смешным. Не сдержался. Но не то чтобы Дощицин против. Но мне нужен вкус молодой крови на моих зубах