Все реки однажды впадают в моря

А потом Аякс умирает. Он медленно истекает кровью на плоских камнях, и свет путается в волосах, и пламя в глазах гаснет. Он улыбается, смотря невидящими глазами туда, где все берет начало. Он, несмотря ни на что, умирает свободным. Вот что знает Чжун Ли: Аякс становится всем. Он гладит макушки своих братьев и сестер, он проносится над столь любимым ии морем и со смехом ныряет под воду. Аякс – юркая рыбка, несущаяся по течению, Аякс – вольная птица, спокойная всегда отыскать свой дом, Аякс – бабочка, смертная и бессмертная, но Аякс – солнечный свет, греющий хладную землю. Ты – это мир, и мир – это ты. Духи рождаются с этим ощущениям, будучи дитями света и стихии, и он  остаются едины со всем несмотря на то, что отделяются от него навечно. Чжун Ли умирал сотни лет, истираясь в песок и развеиваясь над Гаванью, паря высоко-высоко и с умиротворением наблюдая за тем, как его собственное дитя живет своей жизнью без него. А потом он выбирал новый облик и жил снова. Люди – звездная пыль, средоточие всего божественного во вселенной, выше Архонтов и самой Селестии, рожденное беспомощней золотой рыбки в ловких руках, живущие свой краткий срок в неведении, чтобы обратно вернуться в круг жизней и перерождений, одинокие в немыслимом единении. Адепты мимикрируют под людей, но никогда не становятся ими по-настоящему. Бессмертные неспособны истереть из памяти Знание о сути мира, неподвластное даже всесокрушающей эрозии. Ты можешь тысячелетиями жить как человек. Но ты никогда не поймешь их по-настоящему. Чжун Ли знает: на самом деле, Аякс не умер. Аякс всегда будет рядом, как рядом будет дождь или солнце. Адепты, покинувшие круг Сансары, не возвращаются. Как больше не вернется Осиал и как не вернулась Гуй Чжун, распавшись в поляну глазурных людей. Но люди... люди всегда остаются. Чжун Ли всегда слышит их неразборчивый шепот, отголоски непрожитых эмоций и несбывшихся мечт, но не может различить средь них один. Годы и годы жизни среди людей не делают богов людьми в том нутряном смысле, определяющем бытие. Но они могут навязать богам свои глупые идеи о смертности и скорби. И Аякса больше нет. И он горюет по нему, как не имеет право горевать древний бог, ведь редок день, когда ему удается найти равного и друга в человеке. И это так странно, ведь тысячелетия назад Гуй Чжун исчезла без остатка, вся впиталась в флору и перестала "быть" как таковая, а Аякс, Аякс... На самом деле Тарталья просто получил тяжелую рану и ему потребовалось время, чтобы залататься. Тарталья рычит на спрашивающих о том, как он, и отбывает в Снежную на ближайшем фатуйском корабле, монотонно сообщив, что все поставленные ему задачи уже выполнены и ему уже осточертел чужеродный Ли Юэ. Так Тарталья возвращается домой, подставляя лицо под ветер и перечитывая последнее письмо от Тони. И Тарталья возвращается к семье, которую наконец может обнять, взъерошивает волосы Тесеру и водит Тоню на рыбалку, дарит самым младшим резные игрушки из Гавани, а старшим – искусные иностранные клинки с незнакомым хватом. Он целует костяшки Царице, и та как-то по-непонятному тепло улыбается ему, словно бы зная и понимая гораздо больше. Внезапное возвращение вновь приковывает к нему внимание Предвестников, и количество попыток убийства редко подскакивает, но он давно знает, как с этим справляться, и это становится лишь утомляющей рутиной, которая в итоге вновь сходит на нет. Царица не требует от него ничего прямо сейчас, и он берет перерыв. Берется серьёзно за лук, оттачивает рукопашный бой, даже касается катализатора. Ветра Снежной холодны, но все еще приветливы тем, кто свой их земле. Но он все же немного ежится, переступая порог. А потом в Снежную возвращается Скарамуш – единственный из Предвестников, с кем у Тартальи на самом деле терпимые отношения. Терпимые в том формате, где они хотя бы могут разговаривать и не будут пытаться убить друг друга. По крайней мере, всерьез. И Тарталья наносит ему – почти – дружеский визит, вломившись в его дом часа в три ночи и сломав дверь. Скарамуш, невозмутимо пьющий чай из пиалы, удивленным не кажется. Он молча указывает на противоположный стул, где стоит еще одна. - Моракс. – коротко здоровается. Тарталья улыбается. А потом уже нет. И он словно бы весь распрямляется, и даже взгляд его меняется, становясь неподдельно знакомым. – Мне кажется, – вежливо замечает Моракс, – что обращаться ко мне таким образом сейчас несколько невежливо. И его глаза – янтарные, Бездна возьми, ведь Архонты могли изменить облик любым возможным образом, но не могли поменять цвет глаз. Моракс думает об Аяксе – не о хорошем человеке, но хорошем друге. Они хорошо понимали друг друга. То было хорошее время. Они гуляют по набережной, спорят о вкусах в еде и меряются силами. Они устраивают соревнования по стрельбе и чудом не сносят макушку целой горы. Они вместе разбираются с целым картелем, сбывающим награбленные произведения искусства. Они спорят обо всем, но потом призывают китов и позволяют им порезвиться в море. Они обсуждают все, и Аякс понимает его даже там, где не может понимать...