Драма квин

— Я не виноват! — А кто виноват? Я, что ли? — Я говорил тебе, что не нужны нам эти огни! — Это мой дом, если ты вдруг забыл. — Да если бы не я, ты бы вообще про Новый год не вспомнил! — То есть, мне тебя еще и поблагодарить нужно? Кавех зло втягивает носом воздух. Чего-то такого, в принципе, и следовало ожидать. Если бы они спокойно провели последнюю неделю Нового года, мир бы схлопнулся. И, дабы сохранить вселенский баланс, Кавех пошел на самоотверженный шаг и спалил гребанную елку. Честно, Хайтам без понятия, как он смог провернуть подобное, потому что даже маленькие дети обращались с огнем осторожнее. Даже люди, не знакомые с пиротехникой, смогли бы удержать в руках бенгальский огонь. А Кавех не смог. И вот уже как двадцать минут окна в зале открыты на распашку, чтобы выветрить полупрозрачные клубы дыма и запах горящей хвои. Пахнет, конечно, приятно, но Хайтаму больше нравилось, когда дерево было целым. Вот уже двадцать минут архитектор с шипящими ругательствами и пылающим взглядом угрюмо водит шваброй по полу. Кажется, только больше размазывает сажу, но аль-Хайтам принципиально ему не помогает. Он просто стоит у подоконника, вдыхая полной грудью мороз с улицы. И сейчас, когда Кавех пытается вывести его на разговор, все больше распаляясь, Хайтам остается в холодной здравости. — Ты не хочешь мне помочь? — с укором интересуется архитектор, не смотря на него. Говорит будто невзначай, будто о погоде спросил. — Не хочу. — С чего это вдруг? — Кавех не выдерживает и все же переводит на Хайтама свой возмущенный взгляд, сжав ладонь на рукоятке швабры. — С того, что я не причастен к этому инциденту, — размеренно замечает секретарь, переводя взгляд на улицу. — Но это же твой дом, — архитектор гримасничает, криво пародируя тон аль-Хайтама. Получается, кстати, непохоже. — Верно. И ты в этом доме чуть не устроил пожар. Поэтому, будь добр, не трать время на пустые разговоры. Кавех в ответ ему фыркает что-то нечленораздельное. Хайтам смотрит на него со снисхождением, закатив глаза. Поворачивается к окну, чтобы закрыть. Но если запах гари из квартиры можно выветрить, то этот эпизод из памяти даже клешнями не вытянешь. — Архонты, горит! — Невероятное открытие, Кавех. Бенгальский огонь горит. Просто поразительно. Сразу видно, лучший студент Кшахревара. — Отстань. — Не устрой пожар, архонта ради. Отойди от елки. — Еще чего! Я эту елку сюда принес, украсил, и спас от твоего скептицизма! Да она мне роднее, чем ты! — Кавех... — Не хочу ничего слушать! Ты думаешь... — Елка... — ...что я не могу удержать в руках какой-то бенгальский- — Кавех, елка! Аль-Хайтам фыркает. Этот диалог ему в кошмарах сниться будет. — Это эксплуатация чужого труда, — не унимается Кавех за спиной, причитая себе под нос. — Это называется «нести ответственность за свои поступки», не драматизируй, — методично замечает Хайтам, глянув на него через плечо. — Это жестоко! — архитектор в порыве эмоций чуть было не бросает швабру на пол, но осекается под чужим предостерегающим взглядом. — Чтобы я еще раз тебе помогал готовиться к Новому году... — Тебя никто не просил, — Хайтам жмет плечами, проходя мимо него в коридор. — Ты меня не ценишь, — в голосе сквозит напускная обида, но провокатор из Кавеха сомнительный. Особенно, если он провоцирует аль-Хайтама. — Вот возьму, и уйду, — прикрикивает он, потому что секретарь удаляется в свою комнату. — И сам будешь тут все убирать! — У меня хотя бы голова перестанет болеть, — негромко замечает он, но этого достаточно, чтобы архитектор услышал. — Дерзай. На мгновение кажется, что на кухне кипит чайник, но вскоре становится понятно, что это кипит Кавех. — Я перееду к Сайно и Тигнари! — кричит он из коридора. Струны его задетого эго слабо вибрируют. — Очень ты им нужен. Думаешь, кто-то еще способен тебя вытерпеть? — лениво бросает ему Хайтам и удивляется, что архитектор так хорошо его слышит. Встряхнув головой, секретарь выглядывает в коридор, подперев плечом косяк. — Что ты делаешь? — Кавех злобно топчет пол в коридоре, не с первого раза попадая в ботинок ногой. — Надеюсь, ты идешь в лес за новой елкой. — Я же сказал, я ухожу, — бурчит он под нос, не глядя на Хайтама. — Не буду я больше пытаться тебе помочь. — Если так ты пытался помочь, то я боюсь представить, что случилось бы с домом, если бы ты делал все назло. Кавех опускается на одно колено, завязывая шнурки, и кидает на аль-Хайтама испепеляющий взгляд. — О, я думаю, он бы развалился на части, — язвит он, отливая в голосе холодным сарказмом. — Тебе, вон, бедному, приходится подпирать дверной косяк. Скажи, ты не устал? — Такая ноша мне по силам, — фыркает Хайтам, а сам от косяка отходит, полностью оказываясь в коридоре. — Но кто же тогда съест в этом доме все три килограмма мандаринов, купленные без моего ведома? — Я не виноват, что ты их не ешь! — вскрикивает Кавех, резко поднимаясь на ноги. Отрывистым движением закидывает концы шарфа за спину. — Об этом нужно было спрашивать заранее, — размеренно замечает секретарь, подняв вверх указательный палец. — Я похож на маленького ребенка, — архитектор мастерски игнорирует ироничный взгляд аль-Хайтама. — Чтобы спрашивать у тебя разрешение? — Хайтам трет переносицу. Как же от него болит голова. — Тебе обязательно каждый раз устраивать из диалога спектакль? — спрашивает устало, Кавех даже на секунду удивленно замолкает. Кавех. Замолкает. Этот день нужно пометить красным в календаре. — Я больше ни слова тебе не скажу, — только и отвечает он, задрав нос. Накидывает куртку и, не застегнувшись, принимается открывать входную дверь. Аль-Хайтам смотрит на него со снисходительным спокойствием. Смотрит еще секунд пять и уходит обратно в свою комнату. Спектакль совершенно бездарный. Актер ужасно переигрывает. Входная дверь со свистом открывается, а потом с тяжелым грохотом закрывается. Дверьми он еще хлопает, вот же королева драмы. Хайтам спокойно вздыхает. Понимает: Кавех в любом случае вернется.

***

Кавех не вернется. Никогда и ни за что. Он, скорее, пойдет жить в лес, построит там шалаш, подружится с местными волками и будет петь с ними серенады у костра под светом полной луны. Но нет, — с напускным упрямством оборачивается на чужой дом, — он не вернется. Если надо будет, он разобьет лагерь прямо во дворе. Будет пугать Хайтама, когда тот будет ходить в академию. Но он не вернется. Точно нет. Декабрьский холод кусает щеки, так и норовит забраться под куртку, Кавех сильнее кутается в шарф. Выдыхает белый пар наверх, под свет желтых фонарей. Снег искрит и слепит, как чистый лист бумаги. Хочется с разбегу в этот снег кинуться, только архитектор предусмотрительно этого не делает. Иначе потом промокнет и заболеет. Ну надо же, как быстро он повзрослел. Никаких радостей во взрослой жизни не осталось. Никаких приключений. Поэтому Кавех сам устраивает себе приключение. Вернее, цирк. Да, возможно, он слегка переборщил... зато как живо получилось! Как будто так и надо было. Как будто архитектор сделал это не специально. Ну что за бред! Конечно, не специально! Очень ему нужно внимание этого куска льда. На самом деле, он и елку-то спалил, чтобы тот наконец оттаял. А то сидит вечно с таким лицом, будто его из Академии выгнали. Хотя, если бы Хайтама действительно оттуда выгнали, он бы пришел на следующий день просто из принципа. Просто чтобы посмотреть, как все вокруг бесятся. В этом весь его талант — бесить людей. Вот Кавех и ушел. Выбесился. Вовсе не для того, чтобы привлечь внимание этого куска льда. Это же бесполезно. Архитектор поджимает губы. Конечно, это бесполезно. Наверное, если бы Кавех сказал, что отправился пешком в Инадзуму, Хайтам бы только пожелал ему удачной дороги. Или попутного ветра. Ну, или как там говорят, когда хотят послать человека в Селестию? Неважно. Важно то, что Кавех не вернется.

***

Кавех не возвращается. И нет, это не то чтобы напрягает. Просто странно. Странно, что Кавех выскочил на улицу в минус десять, хотя сам холод проклинает всеми литературными и не очень эпитетами. Странно, что он полностью убрал остатки елки (ее безвременную кремацию все еще больно вспоминать). Не странно только то, что он забыл свои ключи. Это как обычно, это по классике. И все-таки что-то не давало покоя. Потому что Кавех — истинный раздражитель, есть он или его нет. Сейчас его нет, и это раздражает. Хайтам вздыхает. Приходит в зал, приоткрывает окно и встает у подоконника. Хлопья на улице крупные и редкие, будто заторможено спускаются на землю, как семена одуванчика. Сугробы серебрятся в желтом свете фонарных столбов. Кажется, что они освещены солнцем, только зимний вечерний мрак не дает обмануться, острыми тенями растекаясь в глубине улицы. Кавех такую погоду терпеть не может. Но почему же он тогда ушел...? Так, — аль-Хайтам встряхивает головой, — хиличурл с ним, с этим Кавехом. Ушел и ушел, в чем проблема? Не маленький же ребенок, хотя с этим утверждением, конечно, можно поспорить. Ладно, его можно полностью опровергнуть. Кавех тот еще ребенок. Капризный и мерзкий. Такие обычно истерят в магазинах, катаясь и стуча руками по полу. На таких обычно оборачиваются прохожие, скорчив неодобрительную мину. И такие обычно получают золотые билеты на шоколадную фабрику. Хайтам таких детей не терпит. Есть только одно исключение, и то, с натяжкой. Сейчас это исключение не пойми где и не пойми зачем. Возможно, прямо сейчас оно истерит в каком-нибудь магазине и бьет руками по полу. Хайтам фыркает. Наверное, то еще зрелище. Но все-таки... Он ведь ушел не просто так? Может, на что-то обиделся? Ага, как же, — секретарь насильно обрубает эту цепочку на корню. Если бы Кавех действительно обиделся, то он бы точно не ушел. О, он бы не ушел, пока не выговорил каждое слово, которое знает. Пока не сорвал бы голос. Пока слова в сумерском языке бы не закончились. А если бы закончились, он бы придумал новый язык и продолжил бы на нем. А он ушел. Почему...? Хайтам цыкает. Вот проклятье.

***

Вот проклятье. Проклятье, видимо, наслано на Сумеру, правда, непонятно, за какие грехи. Потому что такой смертельный холод — это безоговорочное проклятье. Скоро все люди превратятся в ледяные статуи и мир застынет в вечном Ледниковом периоде. Хотя... Ладно, возможно, минус десять — это не так много. Возможно, Кавеху не так холодно. Возможно, он немного драматизирует. Совсем чуть-чуть. В голове вертится навязчивое желание вернуться домой, просто пройти мимо Хайтама, намеренно на него не смотря, и остаток дня провести в байкотном молчании. Чтобы тот непременно спросил. А Кавех бы назло не ответил. Возможно, он двигается только на этой мысли. А возможно, он драматизирует. Совсем чуть-чуть.

***

Кавех просто над ним издевается. Опять разводит спектакль, заставляя Хайтама сверлить взглядом потолок в своей комнате. Хотя, говоря о спектаклях, бывало и хуже. В голове перманентно отпечатался момент, когда архитектор в порыве очередной недомолвки разбил в зале окно, швырнув в него какой-то статуэткой. Стекло им пришлось убирать вдвоем, потому что Кавех в первую же секунду порезался об осколки, поспешив. А статуэтка Хайтаму всегда не нравилась, так что ее потерю удалось пережить спокойно. Всю следующую неделю Кавех вел себя тише воды ниже травы, и это была лучшая неделя за время их совместного проживания. Сейчас в квартире на редкость тихо, и почему-то от этого ни на йоту не спокойнее. Будто воздух вокруг стал слишком плотным, мутным каким-то. Глаза самопроизвольно слипаются, становится душно. Будто на улице не декабрь, а разгар июля. Мысль вертится в голове, и, как бы Хайтам не пытался от нее отмахнуться, она не пропадает. В итоге остается только с ней смириться, громко выдохнув. Без Кавеха скучно. Как только эта мысль обретает очертания, становится почти тошно. Это так же неприятно признавать, как факт того, что все мы неизбежно умрем. Такое себе сравнение. Хайтам угрюмо глядит в потолок, потом переводит серый взгляд в окно. Там, в свете желтых фонарей, в такт ветру покачиваются ветви деревьев, засеребренные снегом. Холодно, наверное. Кавех уже невесть сколько бродит невесть где. Может, он уже в ледяную скульптуру превратился. Узнать бы... Нет. Аль-Хайтам фыркает, поджав губы. Не будет он ему писать. Ни за что.

***

Не будет Хайтам ему писать. Конечно, не будет. Этот динозавр точно не знает, как пользоваться телефоном. Иначе никак нельзя объяснить то, что он постоянно игнорит сообщения Кавеха. Ну, или можно. Да и зачем ему это? Кавех и сам отлично справляется. Вон какая погода хорошая. Свежо, так сказать. Скорее, освежевательно. Лежать на металлической горке на детской площадке, находясь в другом районе, при свете одного, кажется, на километр фонаря, и при этом в полном одиночестве, выглядит несколько странно. Возможно, издалека вообще может показаться, что он умер. Может быть. ...Может быть, он та еще королева драмы. Редкие хлопья снега медленно осыпают его, заставляя жмуриться. Вокруг бело настолько, что хочется выколоть себе глаза. Металл горки под спиной неприятно холодит кожу, но Кавех упрямо продолжает лежать. Никуда он не вернется. Ни за что и никогд- Мысль обрывает вибрация пришедшего уведомления. Закатив глаза, Кавех выуживает из кармана телефон и поднимает руку, снизу вверх щурясь в экран. А когда видит текст пришедшего сообщения, чуть не роняет мобильный себе на лоб и вскакивает на ноги. от: язва 22:47 [Я надеюсь, пока ты тащил елку из леса, тебя замело снегом] С титаническими усилиями сдерживает внутри ликующий возглас и, поправив распустившийся узел на шарфе, устремляется обратно к дому бодрым шагом. Возможно, он все-таки драматизирует. Больше, чем чуть-чуть.