Спусковой крючок

      — Запомни раз и навсегда, — Калеб шипит с яростью и ядом, беря Комиссара за грудки его одежды. — Если из-за тебя, из-за ваших нелегальных игр, моя сестра пострадает…       В воздухе повисает до блевоты тяжелая тишина. Комиссар смотрит в лицо Калеба, по взгляду и не узнать, что он думает; его жестянка летает рядом, мечется из стороны в сторону, вверх-вниз, вверх-вниз. Калеб скалится, зубы видны почти все, а глаза, он думает, дикие, обещающие страдания всего мира.       — Тебе крышка.       Но Комиссар как будто и не видит всей опасности. Лишь дышит — ровно и спокойно так, словно не знает что собой сулит слежка Войда. Словно вообще не понимает, что сдохнуть может и он, и Кейт, и узколобый Радан, и даже его пет-ассистент скорее всего пойдет на перепрошивку, если не вообще на металлолом. Даже и не думает, что может потерять всё.       Калеб рывком отпускает своего собеседника, чуть ли не толкая, заставляя того пошатнуться. К нему быстро возвращается равновесие, конечно, а Калеб тихо цыкает от жалости, что тот всё же не рухнул на твердый асфальт.       — Про жителей своих тоже не забудь, — Продолжает он едко, мельком глянув за спину — народ хоть и не проявляет особо много внимания, но пара любопытных всё же останавливается возле обочины: смотрят, наблюдают. — Чтобы они поддержали ту историю, которую вы собираетесь придумать. С Войда станется их всех допросить тайком.       Комиссар грубо выдыхает через нос. Его глаза всё такие же полупустые, даже искра осознания не промелькнула, словно Калеб сказал всю эту тираду в стену.       Злоба в венах закипает пуще, но он держится. Он не абы кто, не дилетант, он знает как скрыть себя от посторонних глаз.       — В лучшем случае, а это если вам очень повезёт, — Снова начинает он, надеясь, молясь богиням, что его взгляда хватит, чтобы убить. Зевак подле дороги стало больше. — Всё обойдётся лишь стиранием.       Блуждающие глаза Комиссара резко вклинились в его, словно кто-то активировал переключатель, дёрнул за рычаг. Жестянка что-то пискнула про повышенное сердцебиение, отрывистое дыхание, но и Калеб не слепой. Он видит, как дрожат руки под беловатыми рукавами, как взгляд того становится другим, осмысленным и острым как осколок битого стекла. Видит и как лицо Комиссара каменеет, словно он сдерживается от того, чтобы что-то разбить.       Он прекрасно видит, что нашёл тот самый спусковой крючок, ту рану, которую можно посыпать солью. Даже слегка ехидно он думает о том, кого же всё-таки стёрли из его знакомых, раз это настолько больная тема. Может, ему был дорог кто-то из поселения? Или у него были другие друзья, родные может, которых вырвали из его жизни?       В любом случае, Калеб чует дичь, и как истинный хищник он не позволит ей уйти.       — Что такое? — Наигранно невинно спрашивает он Комиссара. — Неужели ты думал, что всё будет так просто? Что комиссарский титул защитит тебя от стирания? — Мимо ушей он пропускает странное шипение, потрескивание словно от костра, увлеченный своей ново-образовавшейся игрой. Сажи и пыли в воздухе стало витать подозрительно больше. — Не волнуйся, начинать жизнь с чистого листа даже приятно! Ты даже и не вспомнишь, что-       Калеб подумал, что это так странно: видеть обычно непробиваемого Комиссара с такой яркой эмоцией на лице. Странно, необычно, видеть эти искривленные в ярости губы, раздутые ноздри, сморщенный нос; видеть, как в его сторону летит кулак, что Калеб очевидно не был в силах остановить так, как он того хотел. Его челюсть внезапно заныла от тупой боли, под какофонию из роботизированного пищания, а картинка перед глазами размылась до неузнаваемости, цвета плясали. Кажется, он падал, если судить по тому, как он всем телом ощутил потерю равновесия.       Руки резко схватили его за воротник до того как его голова успела коснутся земли. Комиссар возвышался над ним, тень от до странного палящего солнца неестественно падала на его лицо.       — Скажи это ещё раз.       Калеб смог лишь пробухтеть что-то невнятное в ответ, закашлявшись, пока перед его глазами танцевали белые точки. Глухой гул в ушах не утихал, но это не мешало ему слышать чужие слова до неправильности чётко.       — Скажи. — Продолжил Комиссар шипя, полностью игнорируя возгласы своего пет-ассистента. — Попробуй, скажи, что начинать с пустого листа — это хорошо.       Копоть витала в воздухе странным клубнем, словно делая их маленький пузырь темнее, гуще. Калеб уже не мог видеть лица прихожан за ним.       — Да ты хоть знаешь, каково это, проснуться пустым? — Калеб с едкой дрожью всматривается в чужие глаза, чёрные, с тоненькой полоской белого, делящей зрачок и радужку меж собой; и чем дольше он смотрел, тем эти круги казались ярче. — Очнутся в незнакомом месте, не помня ни семьи, ни друзей, ни собственного лица, едва узнав его в мутной болотной воде?       Фоном пикает невнятными словами комиссарский пет-ассистент, зовя своего хозяина снова и снова.       Ответа более чем дикого оскала направленного на Калеба она не получила. За черно-голубой тряпкой, что всегда была при Комиссаре, Калеб увидел исходящий из его горла приглушённый свет.       — Ты хоть представляешь каково это, очутиться посреди враждебного мира, с этим странным зудом под кожей, словно ты что-то забыл, и вдруг понять что ты не помнишь даже собственное имя?       Калеб не мог дышать. Он задыхался в пепле, смотря в чужие глаза не в силах отвести взгляд. Две бездны смотрели прямо ему в душу, в его суть, и он содрогался от одного только осознания, что в них больше нет того теплого спасительного круга белого света.       Он чувствовал, как плавится воротник его одежды в тех местах, где касались того чужие руки.       А затем, также внезапно как это началось, его отпустили, бросив на землю как ненужный мусор. От его костюма исходили еле заметные кучки дыма.       — Не знаешь.       Взгляд Комиссара был бесстрастен и пуст.       — Ты не знаешь. — Сказал он, словно приходя к собственным выводам.       Рука Калеба невольно содрогнулась. Комиссар стоит ровно, прямо, глаза уже знакомые прибивают его к месту так, что и не сдвинуться.       — Главный Секретарь, — Цедит он сквозь зубы, почти идеально подражая тону самого Калеба не так давно — ядовитый, с угрозой. — Прошу, больше не поднимать эту тему в моём присутствии. В следующий раз, я не смогу так умело сдержаться.       Будь Калеб не столь глубоко в своём оцепенении, он бы притворно-весело хмыкнул, а может даже испустил смешок. Если это по его мнению было "сдержаться", то любопытно будет посмотреть, что в его мозгах есть полностью выйти из себя. Крики? Злоба, вводящая в ужас? Убьёт ли он того несчастного, что поднял эту тему?       Ментально, только в мыслях, Калеб кривит губы. Вот уж как он точно не хочет закончить свою недолгую жизнь.       — Дейв. — Наконец отзывается его робот, привлекая спасительное внимание не только самого Калеба, но и Комиссара.       Тот же пусто смотрит на голубоватый экран с двумя яркими точками заместо глаз.       Слышится неестественно человеческий вздох из динамиков, с нотами усталости и принятия. Ассистентка разворачивается к Калебу, пока сам Комиссар бросает на него последний взгляд, после чего уходит вглубь своего поселения. Калеб с отстранённым интересом подмечает, как все поселенцы провожают его с некой грустью в лицах, впиваясь в самого Калеба со злобой, прежде чем наконец медленно разойтись по своим делам.       Его берет озноб. Он даже не хочет думать о невменяемости всего поселения.       Калеб не помнит, что ему сказала та железка после. Не помнит и то, как добрался обратно в Альт-Сити. Не помнит ни оправданий горящей щеке и красному пятну, ни последующих документов, что он проверил.       Перед его глазами всё стоит то жуткий образ не то человека, не то чего-то попросту иного. Образ, тянущий к себе и свет, и тень, и всё что между ними, оставляя на языке привкус угля и копоти.       И он не думает, что хочет увидеть это Нечто вновь.