Аддамс головного мозга

Он с остервенением открывает дверь, лязг замка кажется звуками кандалов. Этот вечер может стать ещё хуже? Включает лампы. В мутном отражении зеркала только серо-зелёные глаза остались без красного. Белый костюм безнадёжно испорчен. Что же, отец будет просто «счастлив». Ксавье не сомневался — ему дадут почувствовать себя виноватым. Только в чëм? Этот долбаный костюм от armani (вроде да, он их не различал) куплен на деньги от продажи его собственной картины «Чëрный лебедь» какому-то поклоннику «Лебединого озера» с садистскими наклонностями. Ксавье тогда так собой гордился. Винсент ему улыбнулся, похлопал по плечу и сказал: — Неплохо, сын. Я в твоём возрасте, правда, зарабатывал больше, но ты на правильном пути. Вот так. Подробная инструкция, как отравить успех. Ксавье не удивился. Просто поджал губы и ушёл в гараж. Там он забрался в отцовский Aston Martin Vulcan и слушал радио, пока не стемнело. Крутили какие-то итальянские баллады. Не совсем его музыка, просто они притупляли желание исчезнуть. Невольно заставляли собой восхититься. Неплохое отвлечение. Ксавье попробовал избавиться от воспоминаний о разбитой гордости, но в реальности ждало отвращение. К самому себе, к Тайлеру. К ней. Уэнсдей. Ржавыми рыболовными крючками каждый взгляд на неё сегодня притягивал к себе и ранил одновременно. Корябал сердечную мышцу, протыкал лëгкие. И теперь он, израненный и безнадёжно пойманный, пробрался в свою тихую гавань. Только здесь ему удавалось сбросить эмоциональные отходы своего сознания. Он рисовал все те ужасающие образы, что преследовали его. Но и это не помогало. Рисунки стали продуманнее, линии чëтче, оттенки подобраны идеально. И всë же, существо из головы будто набирало силу с каждым новым эскизом. Оно следовало за ним по пятам. Сегодня чудовищ в сознании Ксавье было двое. Одно привычно притаилось в надежде на новый портрет, а вторым был Тайлер. Ксавье резко и яростно сбросил с себя пиджак. Он столько пытался справиться с последствиями прошлогоднего позора. Доктор Кинбот, кажется, закрыла эту дверь на замок. Только дубликат ключа хранился у Тайлера. Уэнсдей вставила его в замочную скважину. Та фреска была прекрасна. Даже Ксавье, вечно к себе несправедливый, принижающий заслуги, восхищался своей работой. Туманный лес вокруг Невермора. Идеален во всех отношениях. Он так хотел показать своë творение, когда приедет отец. Но жизнь, как всегда, распорядилась иначе. Два монстра пожирали его мозг подобно зомби из самого тупого ужастика. Нелогично и безжалостно. Он погибал. Погибал буквально. Крючки Уэнсдей чувствовались, как тысячи стальных гарпунов, расхерачивших его тушу на части так, что рыбалка становилась бессмысленной. Ксавье причалил сюда в поисках избавления. Разорванное в клочья сердце отчаянно нуждалось хотя бы в анестезии. И он схватился за уголь, как за спасательный круг. Сначала линии выходили хаотичными, сливались в графитовые пятна, их темнота топила бедное тело в омуте неизвестности. Неожиданно руки Ксавье непроизвольно стали вести плавные линии. Он не сопротивлялся. Просто давал наркоте течь по венам, одной рукой рисовал, а другой касался холста. Закрыл глаза. И заиграла музыка. Звуки виолончели ледяными пальцами охладили его ноющее сердце. Анестезия стала действовать. Струны зашили собой дыры от рваных ран, он снова мог дышать. Распахнул глаза. Это была Она. В тот вечер, когда впервые увидел, как погружается в музыку, отдаётся ей без остатка. Она только внешне уязвима. Потому что, как только повиснет последняя нота, душа её снова с лязгом закроется на амбарный замок. Теперь, когда части плоти соединились, он мог вдохнуть. Большая ошибка. Струны царапали. Медленно. Глубоко. Они останутся там навсегда. Убери их — и тело развалится обратно. Оставь — и в момент призрачной надежды они врежутся в нежную измученную плоть. Ксавье убрал руку, жадно хватая ртом воздух. Эта картина причиняла ему гораздо больше страданий, чем все монстры вместе взятые могли даже в теории. Он закрыл её тканью, не в силах уничтожить.

***

Вот уже неделю он боялся приходить сюда. Боялся, но шёл, как одержимый. Его личный анчар стоял там, неколебимый, смертоносный и притягательный. Каждый вечер заканчивался новыми шрамами от скрипучих струн. Капли яда падали с них на свежие рубцы. Спасибо отцу за ещё один: он снова решил не приезжать. Даже не удосужился позвонить. Только паршивая смска. Ксавье не мог вынести тошнотворно-сладкий запах семейного единения, царившего в те выходные, и убегал сюда. Лишь, пожалуй, вчера удалось переключиться. Монстр в голове снова послал реверанс. Он не показался, как обычно. Только притаился за кованым забором, поджидая свою жертву даже в царстве Морфея. Новый эскиз смог отвлечь от личного ада под простыней. Такая передышка помогла новым шрамам покрыться лёгкой коркой. Воображение нарисовало новый пейзаж. В нём не было чёрного и красного — привычных цветов последних недель. Только серый, сизый и изумрудно-зелёный. Ксавье жаждал дать волю этим образам. Впервые за долгое время он даже включил музыку. Туман на новом наброске, как «заморозка» в кресле дантиста, выключил боль. Она всё ещё пульсировала где-то там, ожидая возвращения. Хаотично брызги красок летели на холст, унося с собой скверну, оставленную анчаром. Послышался скрип двери. Поворот головы, и новый гарпун летит прямо между рёбрами. Идеальное попадание. Она всегда стреляла в цель. Только теперь он улыбается. Теперь он чувствует себя живым. Анестезия работала, но биение внутри ощущалось не больше, чем засуха в соседнем штате. Заморозка улетучилась, и наспех сшитое сердце грохотало, норовя снова разлететься кровавыми ошмётками. Не получится. Она держит его целым. Она просит его помощи, он отшучивается. Удивляется, увидев те же ворота, под тем же углом. Он садится рядом. Уэнсдей такая миниатюрная, что оказывается с него ростом. Волны тепла растекаются по венам, кажется, навсегда вытеснив холод от её отсутствия. Она расспрашивает о видениях и снах. И он выдаёт ей всё, как на исповеди. Про этого злосчастного монстра, что притаился. Не говорит про Тайлера ни слова, но подразумевает про себя, что говорит об одном и том же. Хоть он и чувствовал двух разных чудовищ на закорках своего сознания, сегодня они ощущались, как один. Щелчки пальцев Вещи заставляют повернуться. Ну конечно. Как иначе. Внимательная рука добралась, куда надо (или не надо?). Уэнсдей буквально подлетела к своему портрету с полубезумным взглядом. На её лице замешательство. Неверие. Страх. Откуда страх? Наверное, хуже уже не будет. Он поспешно объясняет ей всё, насколько вообще способен обернуть в слова чувства. Неожиданно для него самого, он улыбается вновь. Потому что она прекрасна. Когда рядом с картиной стоит Уэнсдей, девушка на портрете меркнет, теряет свою силу, она уже не так страшна, а её острые струны не так больно впиваются. Он оживляет своё творение, и мелодия, наконец, обретает гармонию. Уэнсдей всё ещё не верит. На полотне она такая ранимая, такая увлечённая и открытая. Лёгкая мишень. А Ксавье умел стрелять. Не так, как она, но луком владел. Её опасения только подтвердились. Он догадывается о её уязвимости. Бежать. Надо бежать, пока не понял. Ксавье, такой наивный Ксавье. Ты думал, что она прочувствует ту боль, что ты несёшь в себе ежеминутно? Она знает о порезах, которые оставляет с каждым твоим вздохом? Теперь они не просто впиваются в плоть. Они разрезают её на мелкие кусочки. Даже Франкенштейн не сможет собрать такие. И это больно. Теперь больно по-настоящему. Первый раз по щекам катятся предательские слёзы. Он скорее стирает их грязной простынёй, пока никто не увидел. Если и гореть в личном аду, то никому не показывать, как тебе тяжело.