Сказание о семи принцах

25 лет назад В нелёгкое время после завоевания долины Женского начала Закатный царь днями напролет держал совет со старыми князьями. — Силой одних лишь шаманов Восток мы не удержим! — восклицал разгоряченный спором Советник. — Мы приходим туда строить наши капища, предлагаем народу помощь с урожаем и погодой, но все природные источники уже заняты храмами и монастырями! Люди не хотят просить о помощи духов на месте пожарищ! В полумраке роскошной палаты раздался тихий смешок. За спорами никто не заметил, как смеркалось. Слуга зажег светильник, и на лицо молча наблюдавшего из угла царевича Эрндаля легли красные блики. Он неспешно отстранился от стены и шагнул к столу. Высокий юноша с густыми волнистыми волосами был красив, его выразительные губы изгибала легкая усмешка, в больших чёрных глазах под резко очерченными темными бровями светился ум, с которым сложно совладать. Царь, не отнимая от головы руку с десятком тяжёлых перстней, дал отмашку, разрешая сыну вступить в беседу. — Советник хочет возвысить духовенство? Отринуть древние верования предков, как это сделали семисторонцы? Предать забвению великих духов, что стоят за легендарными свершениями Закатного народа? — с улыбкой уточнил Эрндаль. — Мой царевич, у каждого племени свои духи и шаманы. Даже красные шаманы при дворе разделились на партии, и каждый тянет добычу на себя. Нам нужно единство. Что-то, что связало бы наши огромные территории, — Советник отвел глаза, но голос его звучал твердо. Спорить с царевичем было страшно. Его улыбки боялись все, кроме самого царя. Ведь он улыбался, зная, что ни духи, ни небо ему не возразят. — Советник предлагает сделать из Закатного царства новые Семь сторон, как я погляжу. Но нам идти по их проклятому пути стыдно, — смело заявил царевич. И по усмешке в его взгляде Советник ясно увидел, что он понимает все его доводы, и просто издевается. «Убьет он меня однажды», — Советник не решился утереть пот со лба. — Так что предлагаешь? — громыхнул старый толстый князь с седыми косами. Царевич небрежно провел рукой над картой. Прямо над недавно отвоеванными землями — долиной Женского начала. — Источник женского начала узурпирован монастырем. Но женская сила близка нашей призрачной силе, это признают даже монахи. Достаточно забрать в свои руки Источник, построить на нем наше капище, и Восток нам покорится. Лорингам падет за несколько месяцев. — Народ Пяти сторон не захочет подчиниться шаманам, только не в долине, — пробормотал Советник. — Монастырь Женского начала веками взращивал в них веру… — В долине треть жителей — видящие, — сверкнул глазами царевич. — Никакая вера, никакие слова монахинь не изменят природу человека, его суть. Разум может сопротивляться, но призрачный мир заберет то, что ему предназначено. Долина будет наша. Когда все видящие, что скрывали свой дар от духовенства, станут закатными шаманами. Царь опустил тяжёлый кулак на подлокотник трона. — Я уже принял решение, — звучно проговорил он. — Я отдам дочь в жены Марону. У Закатного царства будет великий Божественный герой. Духи благословят этот союз, а народ возликует. Князья, что недоверчиво качали головами, сердились и ворчали под конец дня всё громче, притихли. — Царевну Марту? Да какая из этой пигалицы жена для Марона? — наконец решился кто-то сказать. — Эта пигалица — моя дочь. Чем же она хуже прочих его жён? — сухо поинтересовался царь. Царевич задумчиво защипнул небольшую бородку. И, скосившись на обмякшего Советника, незаметно покинул палаты. Дело было уже решенным. Старый царь был хитер, даже сыну не стоило его недооценивать. Что бы ни случилось, он просчитывал шаги на десять вперёд, и князья да вожди могли лишь крякать от досады. Теперь, какое бы решение они ни приняли, кто бы ни победил в споре, именно у старого царя в рукаве будет главный козырь, который не побить ничем — договор с самим Мароном. Царевич дошёл до восточных хоромов, где жили его маленькие сестры. И остановился, едва заглянув в просторный двор. По снегу текла темная кровь, будто забивали баранов для жертвоприношения. Слуги беспощадно молотили палками двух нянек. Царевна Марта, невысокая девочка в тёплой шубке, строго следила за наказанием. — Ты их насмерть собралась забить? — хмыкнув, спросил царевич. Девочка повела узеньким плечом. — Они не натопили как следует в покоях, где спала Елена, — отрезала Царевна. — Застудили её, она теперь хворает и кашляет. Елена такая маленькая, как ей выжить без матери? Я сама, как старшая сестра, буду о ней заботиться. И любого, кто ей навредит, заставлю выплюнуть собственные кишки! Царевич тихо рассмеялся. Марта, смутившись, подняла на него взгляд. Яркие щечки ее милого личика заалели ещё жарче, когда брат погладил её по голове и насмешливо дернул за косичку. «Какого же, интересно, Божественного героя породит Марта», — мельком подумал царевич, покидая двор.

***

Юный Советник знал, что царь Эрндаль, ещё будучи наследным царевичем, прохладно отнесся к затее отца выдать за Марона царевну Марту. Но в те времена не спорил со стариком и тихо продолжал свою политику. Заняв трон, Эрндаль твёрдо опирался на шаманов, полностью прибрав их к рукам всех, кроме чёрных, и держал в своих лапах Восток, сделав его таким же шаманским, как и Запад. Так ли уж нужен ему был этот юный Герой? Только для того, чтобы сдерживать растущую мощь пятисторонского Настоятеля. — Мой племянник, — царь задумчиво погладил бородку, закручивая острый кончик, — может ли стать тем чудовищем, что способно разрушить Закатное царство? Шут сел перед ним, согнув ноги кренделем и сгорбившись. Он вырывал перышки из своего наряда и сдувал, чтобы летали по покоям. — Чудище не надо будить, — нежным женским голосом пропел шут. — Пусть спит… Пусть спит. На последней фразе его голос резко стал низким, утробным, как у бешеного зверя с клокочущим в горле рыком. У Советника мороз по коже прошёл, он отдернулся от Луи. — Шаманы давно предсказали беду, — прищурился царь, не обращая внимания на то, что шут несёт какую-то ерунду. — Несчастье должен был принести Пятый принц. Но кто он был такой? Презренный мужеложец. Даже лишился своего титула. Теперь его весь призрачный мир признал как древнего вождя. Он сошелся с Натаэлем. Мы услышали новое предсказание. Разве это не ответ? Древний Воевода обратит во тьму нашего Божественного героя. Царь подпер рукой подбородок. — И почему старая видящая решила оповестить об этом народ на улице? Кто мутит воду в столице? Да это настоящий заговор! — Царь рассмеялся, неуместно весело. Советник понял: полетят головы. У царя с теми, кто устраивает беспорядки, разговор был короткий. — Демон ложится там, где ему постелено, — хлюпнул носом Луи, заговорив детским голосом. — Не троньте чудище. Пусть спит. — Мой племянник Натаэл. Может ли он стать чудовищем? — снова спросил у него царь. Шут мотнул головой, тоскливо звякнули колокольчики на его колпаке. — Сердечный узор не может напитаться тьмой. Если наполнить жилы ядом — человек умрёт. Разбейте ему сердце, доведите до края, заставьте смотреть, как умирают его любимые, утопите в муках вины — он умрет, но не станет демоном, — зашептал шут, яростнее вырывая из воротника перья. — Лишь один… Он примолк, глядя на горстку вялых перышков. — Так? Продолжай, — подбодрил его царь. — Лишь один Герой выжил. Он вырвал сердце из груди и раздавил его в руке. После этого стал демоном, — развёл руками Шут. — Но он не был сыном Марона. Ничто не заставит сына Марона решиться стать бессердечным демоном, не способным любить и сострадать. Советник молча слушал. Как бы он ни относился к Луи, во всем Закатном царстве тот был ближе всех к статусу Божественного героя и владел знаниями, недоступными шаманам и монахам. Мать понесла его от какого-то сильного духа, увы, слишком тёмного, чтобы он стал Героем, а не презренной тварью. — Но Натаэл сын Марты, а не Хранительницы Порта чаек, — заметил царь. — Бывали раньше у Марона такие свирепые жёны? Свою-то сестру я знаю. — Ничего ты о ней не знаешь. — Шут закатил глаза так, что зрачки ушли под черепушку и вынырнули снизу. — Она подлинная царица. Недаром на самой горе ей с малолетства прислуживают принцы пери. Царь выпрямился с довольной усмешкой. — Вот как, значит? Допустим. Значит, мой племянник не станет чудовищем. Живой или мертвый, — удовлетворённо заключил царь и потер ладони одну о другую. — Вот и славно. Живой или мертвый. Советник понял что жизнь Натаэла царю совсем не важна. В главном он убедился: при угрозе со стороны Воеводы, племянника лучше всего уничтожить.

***

— Ты уже третий раз пропускаешь вечерние тренировки, — Пятый не смотрел на Натаэля, потирая между пальцев горлышко бутылки, что подарил пери. — На тебя слишком не похоже. — Пить и не следить за собой на тебя тоже не похоже, — мягко сказал Натаэль. В его голосе не было упрека и осуждения. Они друг друга подловили. Но Пятый вспыхнул и потёр подбородок, колючий от щетины. — Разве не понятно? Я теперь вовсе не тороплюсь покидать гору, — вздохнул Натаэль. Он отложил книгу, которую листал, сидя в кресле, пока Пятый собирался с мыслями. — Раз ты здесь, я готов оставаться столько, сколько потребуется. Не подумай, я не разделяю твои опасения. Но надеюсь, что ты успеешь привести разум в порядок. Я не стану торопить. — Я пью… — Возможно, это моя вина. Раз тебе нет другого утешения. Пятого неприятно укололи его слова. — Ты не виноват! — резко бросил он, обернувшись. — И никогда не был! Но тебе только предстоит начать свою жизнь, а я тащу за собой столько грязи… Угли в жаровне вспыхнули от дуновения сквозняка, и алый румянец окрасил скулы Натаэля. Пятый вдруг пораженно увидел в его закатных чертах знакомое с юности лицо. Лицо Закатного царя Эрндаля. Раньше Пятый не замечал сходства, ведь царь носил красивую блестящую бороду, а его жестокие, хоть и такие же красивые глаза резали как стекло. Натаэль встревожился, видя, как изменился взгляд Пятого. — Тайрон? Низкий голос прозвучал печально и так нежно, что Пятому стало невыносимо стыдно за то выражение, что он ощутил на своём лице. — Прости, — выдохнул он. Хотелось убраться из комнаты, но Пятый шагнул к Натаэлю и опустился перед ним на колени. — Я сейчас не в здравом уме, Натаэль. Он обнял длинные ноги юноши и прижался щекой к его бедру. Натаэль судорожно выдохнул и притянул его ближе. Пятый уткнулся лицом в его узор на груди, трепещущий и мерцающий, но теплый. — Не обнимай меня. Мне надо помыться, — Пятый задерживал дыхание, чтобы не вызвать у Натаэля отвращение своим перегаром. Но тот обнял только крепче. — Я никогда не выпущу тебя из объятий. Даниэль рассказал, что он останавливал армию с тобой на руках. Чтобы достичь такого мастерства, мне придётся ещё больше тренироваться. Больше я не стану отлынивать. Но что бы я ни делал, каким бы ни стал, я никогда не отпущу тебя из своих рук. Только если ты сам этого захочешь… Пятый дернулся… Но тут же замер. Как бы ему ни было стыдно за свой облик сейчас, Натаэль же сказал, что отпустит, если он захочет. А он не хотел. Только прижавшись к Натаэлю, он сейчас мог продолжать как-то жить. — Что в том кувшине? — наконец поинтересовался Натаэль, когда Пятый затих, щекоча дрожащими ресницами его узор. — Мм… Пери дал бальзам из лисих ягод, — пробормотал Пятый. Натаэль не отреагировал, и пришлось пояснить: — Для облегчения скольжения при близости. Вместо масла. Пятый сморщился. Ему было неловко до отвращения говорить об этом. Нет, после ухода Даниэля его страх близости не вернулся в полной мере. Но Старый герой, как оказалось, придавал уверенности не только Натаэлю, который с трудом справлялся с незрелыми, притом почти безграничными силами. Пятый тоже полагался на него, если вдруг покажет себя с неприятной стороны. Даниэль в своей жизни повидал уж точно всё, а Натаэль был слишком чист и неопытен. Вдруг Пятый своим видом, поведением, невольными откликами тела вызовет у него отвращение? Они провели вдвоём только одну ночь. Оба опасались сплоховать, так что после поцелуев и ласк Пятый лишь взял у Натаэля в рот, а тот чуть не сломал спинку каменного ложа, сдерживаясь, чтобы снова не повредить ему связки. После этого Пятый начал его избегать. И Натаэль не преследовал его. — О… Бальзам. — Натаэль протянул за ним руку, откупорил и понюхал. Нежный запах разлился по комнате. — Кажется довольно неплохим. — Проверь его. Не доверяю этим пери. Все же они служат твоей матушке, — скрыл стыд за ворчанием Пятый. — Матушка не стала бы вмешиваться в то, чем мы занимаемся наедине, — убеждённо сказал Натаэль. — Эти два её пери — довольно развратные существа. Думаю, они знают толк в подобном. И зачем им что-то подмешивать в бальзам? Ведь он попадёт не только в твоё, но и в моё тело. Пятый вспыхнул. Почему Натаэль говорит об этом так спокойно?! — Я видел, как один из них снес яйцо, — перевёл он тему. Странно, в этой жизни Пятый никогда не встречал лисьи ягоды, но, видимо из-за воспоминаний Рэна, их запах будоражил. — Пери утверждают, что на горе Марона яйцо напитается силой, поэтому племя ценит их потомство. Но разве от союза двух мужчин не рождаются чудовища? — Чудовища для людей. Пери — не люди, — напомнил Натаэль. — Да, их птенцы не совсем обычны. Но пери не считают чудовищами тех, кто отличается от большинства. Главное, что они сильные колдуны… Знаешь, Герои ведь тоже не совсем обычные люди. — Даниэль говорил, что обычные. — Мы смертны, мы проходим свои уроки, мы перерождаемся, и можем в следующей жизни стать обычными людьми. Но мы отличаемся… Иногда люди принимают и Героев за чудовищ, — печально сказал Натаэль. Память Рэна подкинула Пятому рассказ юного Даниэля о том, что в борделе некоторые клиенты к нему относились как к нечисти. Более выносливый, чем самые натренированные из людей, со странным узором. Это позволяло клиентам быть более жестокими. Ведь с нелюдем, с тварью можно не осторожничать. — История Девы Эванджелин тому пример, — пробормотал Пятый, не желая, конечно, говорить о том, что пережил Даниэль. — Да. Я не знаю подробностей, но монахи подвергли ее пыткам, потому что не верили, что она Божественная дева, — подтвердил Натаэль. — Ведь если нет… Значит, истязать девочку не грех, как они считают? Если она ведьма или обычная полукровка. Пятый смутился, вспомнив, что монахи и в Пяти сторонах не церемонились в допросной. Он сам присутствовал на допросе шамана. Да, тот был одним из врагов, что убивал пятисторонских солдат своими духами, разрушая души так, что монахам было непросто их упокоить. Но ведь такие же допросы проводились над любой нечистью. И Пятый знал, что многие монахи из-за вынужденного целибата имели нездоровый интерес к срамным местам на телах симпатичных узников, даже если на них не светился центр «подозрительного» узора. А несколько столетий назад один из патриархов даже поощрил пытки и ритуалы над ними и включил как допустимые и рекомендуемые в протокол допроса. Конечно Доэн, как Пятому было известно, не допускал в допросную монахов, которые не преуспели в медитации по укрощению плоти и могли увлечься от интереса и возбуждения. Предусматривалось даже наказание для монахов, кто не справится или выйдет за рамки протокола. Но мысли об этом утешали слабо. Пятому не хотелось думать, что бы было, окажись Натаэль беспомощным в руках монахов вражеского государства… Он теснее прижался к его груди, греясь. Запах бальзама становился ярче в натопленной комнате. — Закрой его, — попросил Пятый. Натаэль с тихим смешком мазнул его выпачканным в бальзаме пальцем по носу — от переносицы до самого кончика. — Мне хочется испробовать. Он такой шелковистый, скользящий. — Что испробовать? — Пятый вздрогнул и отстранился. Натаэль смотрел на него большими, чёрными глазами. — Попробовать его на теле. — Потом как-нибудь. Мне надо омыться и… — Пятый неуклюже попытался встать с пола, но его повело, и он снова угодил в руки Натаэля. Разгоряченного, жаркого как печь. — Хочу сейчас… Пятый обомлел, видя, как зарделись щеки Натаэля. Этот ласковый тихоня уже запустил руки под его одежду, пробираясь к поясу штанов. Не давая Пятому опомниться, он слизнул бальзам с его лица и усадил прямо на свой пах. Пятый избегал поцелуя до последнего. Ему все ещё хотелось освежиться. — Ты боишься, что я не сдержусь и наврежу тебе? Даниэль учил, что не надо сдерживаться… Если ты готов, чтобы я… залил всего тебя силой… — зашептал Натаэль, почти до боли сжимая его зад. У Пятого мурашки прошли по телу. — Я согласен… Только дай мне… приготовиться, — выстонал он в поцелуй. Натаэль отпускать не желал. — Я тебя ждал… А ты не приходил, — упрекнул он. — Больше не хочу, чтобы ты один ходил по горе и скатывался к обрыву. Я тебя отнесу. — Тебе и это рассказали? — смутился Пятый. В животе что-то дёрнуло от волнения, когда Натаэль поднялся, держа его на весу. — Сложно медитировать, когда твой любимый висит над пропастью и не может подняться, — Натаэль улыбнулся, но так грустно, что Пятому стало стыдно. Натаэль пытался дать ему время. Вот только Пятый и правда нисколько не продвинулся, увязая в пьянстве и отчаянии. Тёмные волосы почти вернули свой цвет, Пятый долго выполаскивал из них остатки яда, сидя на корточках в купальне у ног Натаэля. Тот поливал его из тяжеленного кувшина подогретой талой водой, в которую добавил травяной отвар для мытья. А после сам побрил Пятого острым лезвием, опасаясь, что он может порезаться после нескольких дней пьянки. — Не смейся, — попросил Натаэль, когда уголки губы Пятого поползли в стороны в улыбке. — Ты все равно меня не порежешь. Я вспомнил. Впервые я тоже брился не сам. Меня брил Реган, я слишком нервничал, — тихо сказал Пятый. — В день совершеннолетия. Хотя у меня почти не было волос на лице, так, юношеский пух. У нас, у Дарени, они растут неохотно. Не то, что у Манастари… Или закатных жителей. Но обряд есть обряд. Натаэль ополоснул его лицо прохладной водой, пахнущей травами, промокнул мягким полотенцем и прижался губами к гладкому подбородку. — А ты отращивал усы? — принтересовался он. — Я видел на картинках пятисторонцев и семисторонцев с усами. — Их отращивают только военные, для устрашения, — покачал головой Пятый. — Для чиновников и дворян волосы на лице — признак простолюдина и варвара… Пятый постарался выбросить из головы образ царя. — Обещай, что не будешь отращивать бороду, — проворчал он, пока Натаэль сушил полотенцем его волосы. — Не буду. Я уже обещал это матушке. И наконец они впервые оказались в спальне Натаэля. Пятый прошёлся по пещере, обнимая себя руками и скрывая волнение. Простая обстановка, ничего лишнего. Жесткая кровать, жаровня, кувшин и таз для умывания. Но на столике рядом с кроватью — стопка книг и исписанная пухлая тетрадь. Пятый не стал к ней прикасаться, хотя руки так и чесались посмотреть, что Натаэль мог записать. Вместо этого Пятый подобрал альбом и, пролистав, нашёл свой портрет. Как и портреты Лилимы в альбоме Цаки, он был защищен магией от порчи. Пятый ощутил, что краснеет. К тому же на этом изображении он был куда стройнее, чем теперь. Натаэль мягко обнял его со спины, смыкая руки на животе поверх халата. — Мой принц… — прошептал он со стоном, дрожа от нетерпения. — Теперь я могу назвать тебя своим? Пятый сухо сглотнул и кивнул.