Проблемы поколений

Альсина была на несколько лет старше Мортиши, однако годы отнеслись к ней более, чем благосклонно — вероятно, причиной тому было регулярное употребление свежей крови, к коей леди Димитреску тяготела с юных лет, хотя и не была вампиром, но ведьмовская суть изменчива и непостоянна, временами проявляется весьма оригинальным способом; подтверждением тому были три дочери Альсины. Премилые девочки; Мортиша и не сомневалась, что дети ее давней подруги будут одаренными. Но, возможно, все дело было в способе их появления на свет: ритуалы на девственную кровь всегда были весьма продуктивны. Мортиша постукивала ногтем по ножке хрустального бокала, не без удовольствия рассматривая Альсину; она немного раздалась в талии и бедрах, грудь так же, как в юности, грозила порвать корсаж, а улыбка женщины была широкой и хищной, словно она в любой момент могла наброситься и впиться в горло. В этом был шарм Альсины; в Невермор поклонники буквально падали к ее ногам, умоляя об укусе. Неудивительно, что на выпускном балу именно леди Димитреску признали Темной Королевой. Остальные девушки попросту побоялись соперничать с ней. — Наконец-то ты образумилась и перевела дочь в Невермор, — заявила Альсина и сделала глоток из своего бокала; напиток оставлял на хрустальных стенках багровые разводы. — Ты и так порядочно тянула. — Уэнсдей с ранних лет проявляла сознательность и самостоятельность, — говоря о дочери, Мортиша туманно улыбалась, но в темных глазах промелькнули обеспокоенность и печаль, — сейчас она старается стать совсем независимой и отгородиться от семьи. Это нормально для девочки ее возраста, но иногда мне не хватает тех времен, когда она подсыпала крысиный яд в бутылочку Пагсли или пыталась столкнуть бабушку с лестницы. Уэнсдей была… такой непосредственной и невинной. Мортиша растроганно вздохнула; увлечения дочери никогда ее не тревожили, в конце концов, подобное было фамильной чертой Аддамсов, и Уэнсдей даже не слишком выделялась на фоне троюродной сестры, которая довела до помешательства футбольную команду, или тетушки, чьих семерых мужей так и не нашли, однако чем старше становилась Уэнсдей, тем холоднее относилась к матери. Семейные ценности она не отвергала, пусть и трактовала их несколько по-своему, и все же Мортиша начала волноваться за дочь. Аддамсы всегда держались несколько обособленно от нормисов; это общество их отвергало, а не они — общество, однако Уэнсдей не нуждалась в компании, друзьях и общении. Ей вполне хватало Вещи; перевод в Невермор был нужен не только для того, чтобы увезти дочь подальше от мальчика, которого она едва не скормила пираньям, — аллигатор бы в этом плане подошел бы несравнимо лучше и сработал бы надежнее, но провести рептилию в школу бы не получилось, — но и для того, чтобы помочь ей выработать хоть какие-то социальные навыки. Гомес и Мортиша не вечны, к счастью, и когда-нибудь они будут гнить вместе, в одном гробу, и Мортише хотелось бы быть уверенной, что Уэнсдей, действительно оставшись в одиночестве, сможет построить свою жизнь, а не как их прапрапрапрабабушка… Поразительная была женщина; останки ее последних жертв так и не смогли обнаружить. — Либо ты слишком ее избаловала, — Альсина стряхнула пепел в позолоченную пепельницу, — либо была к ней недостаточно строга. Мортиша повела плечами. — Ты всегда придерживалась диктаторских методов воспитания. — Вздор, — отчеканила леди Димитреску, — я никогда не давила на моих девочек! — Они все еще живут с тобой, — тихо напомнила Мортиша и, манерно придерживая волосы, отпила из бокала; глаза Альсины сверкнули тусклым золотом. — И что? В замке хватило бы места и на сотню дочерей! — И ты не одобряешь их кавалеров… — продолжила Мортиша, еще сильнее выводя подругу из себя. Хрусталь тонко хрустнул в пальцах женщины, темно-бордовое переплеснулось через край на стол, пачкая скатерть; смотрелось красиво и трагично — как кровь на снегу; все же белый цвет иногда был уместен. — Потому что они не достойны моих девочек! — Альсина с такой яростью ударила кулаком по столу, что на столешнице под ее рукой образовалась вмятина; леди Димитреску приподняла верхнюю губу, блеснув выпирающими резцами, но уже через секунду ее губы сложились в любезную улыбку, и женщина плавно откинулась на спинку кресла, свесив руку с подлокотника; на полном запястье вызывающе переливался тяжелый браслет с рубинами и гранатами. Вид украшения умилил Мортишу: ее дорогая подруга всегда была падка на кичливые вещицы. — Впрочем, — леди Димитреску затянулась и выдохнула дым к потолку, — я считаю, что ты и сама поторопилась с замужеством. — Мы с Гомесом счастливы, — сдержанно заметила Мортиша, — и у нас двое отвратительных детей. Чего еще желать женщине? — Ну, — Альсина закинула ногу на ногу, обнажив в разрезе платья могучее колено, — я собираюсь записать собственный альбом и поехать, наконец, на гастроли. Как в юности, помнишь? Мое появление в городах собирало аншлаги… Может, я уже и не влезу в мои сценические платья, но голос мой хуже не стал, и мой агент… ну, ты его знаешь. Признаться, ушлый тип, однако все колдуны такие. Так вот, он мне намекнул, что может устроить мое большое выступление в Будапеште. Звучит… несколько сомнительно, но я хочу рискнуть. В конце концов, что я теряю? — Ты уверена, что твоему агенту можно доверять? — осторожно уточнила Мортиша; несмотря на всю любовь к Невермору, она ни на мгновение не переставала думать о Уэнсдей. Она не пропадет, девочка все же Аддамс, как-никак, однако… вдруг ей захочется кого-нибудь отравить, а нужного яда под рукой не окажется? Кислота будет не достаточно едкой, нож затупится, удавка порвется, и это не говоря о типичных девчоночьих проблемах. От которых, кажется, Уэнсдей была далека, как пасхальный кролик от проповедника Черной мессы. — Чего мне бояться? — Альсина Димитреску, небрежно уронив на стол бокал с раскрошившейся ножкой, всплеснула руками, стряхивая хрустальную пыль с ладоней. — Что какой-то колдунишка решит мной воспользоваться? Эхо жуткого смеха женщины разлетелось по дому, переполошив облюбовавших чердак нетопырей. — Это он должен бояться меня разочаровать, — ногти Альсины медленно вытянулись, свет позолотил смертоносные острия, и леди Димитреску, манерничая, вытянула руку, чтобы похвастаться перед Мортишей своим опасным маникюром. — Не удивлюсь, если окажется, что ты специально приняла его предложение, чтобы принести этого несчастного в жертву своего успеха. — Плохонькая жертва, — скривилась Альсина, пряча свои когти; в том, как лезвия забирались под кончики ее пальцев, было что-то завораживающее. — Что я могу выторговать на его крови? Разве что скидку на косметику. За мировое турне пришлось бы отдать что-то дорогое, а я слишком привязана к моим девочкам, чтобы с ними расстаться. Есть еще ты… Взгляд леди Димитреску полыхнул дьявольским огнем, однако Мортиша даже не вздрогнула, хотя Альсина в минуты жажды являла собой крайне угрожающее зрелище; и сейчас она приподнялась в кресле, вытянулась, будто василиск, глядя на Мортишу с высоты своего роста, однако резко плюхнулась обратно на подушки, вальяжно вытянув ноги, длинные, словно рельсы, не обращая внимания на треск и скрип кресла, просевшего под ее весом. — Но с тобой связано слишком много воспоминаний, — изрекла Альсина, — так что бояться тебе нечего, дорогая. Разве что вечеринки в гробах. Помнишь, как в школе? — О, это были чудесные ночи, — Мортиша в приливе умиления прижала ладонь к груди, — все-таки ваш фамильный склеп великолепен. Твой тринадцатипрадедушка постарался на славу. — Я ему передам, — заверила леди Димитреску, — ты всегда ему нравилась, и прадедушка отчаянно одобрял нашу дружбу. Скажу по секрету, — Альсина подалась вперед, понизив голос, словно кто-то мог их подслушать, — прабабушка даже немного ревновала. — Неужели? — в театральном изумлении Мортиша зашлась судорожным вздохом. — Едва ли я могла с ней соперничать — она так восхитительно разложилась и истлела… — Это да, женщины нашей семьи всегда очень привлекательно гнили. Но я бы предпочла, чтобы меня после смерти забальзамировали. Никакой кремации — хочу хоть иногда выходить на прогулку из склепа. Да и девочек не смогу оставить надолго. Мои крошки… Леди Димитреску совсем непритворно всхлипнула. — Не представляю, чтобы я делала без них. Еще вина, дорогая? — с улыбкой спросила Альсина, но нахмурилась, заметив печать скорби на лице Мортиши. Женщина с грустью смотрела на огонь в камине; пахло ладаном и полынью, наверху суетилась прислуга, а в лесу за поместьем Димитреску выли волколаки, которых семья Альсины веками держала как цепных и охотничьих псов. Когда Альсина и Мортиша были юны, в такие дождливые ночи они ходили собирать белладонну и волчью ягоду, а сейчас пьют вино у огня и обсуждают своих уже таких взрослых дочерей. Девочки леди Димитреску были очень близки с матерью, все трое, а между Мортишей и Уэнсдей витал могильный холодок в дурном смысле этого слова. Мортиша старалась поддерживать дочь, однако Уэнсдей в этом будто не нуждалась — она была самодостаточна сама по себе и уже достаточно самостоятельной, чтобы жить без опеки родителей, однако Мортиша считала, что пока слишком рано, и Гомес был с ней солидарен. Он всегда поддерживал жену и согласился, что в Невермор Уэнсдей будет лучше, чем в обычной школе. По крайней мере, в Невермор ученики сумеют сориентироваться и дать ей отпор; ну, или увернуться. Девочке нужно понять, что в мире есть те, кто сильнее, и не всегда с обидчиком можно справиться, выпустив пираний в бассейн. — Милая, все хорошо? — позвала Альсина. — Что случилось? Привидение увидела? Неупокоенные духи так нервничают в полнолуние… — Как думаешь, я правильно поступила? — спросила Мортиша, пристально взглянув на подругу. — Может, мне стоило прислушаться к мнению Уэнсдей? Она привыкла к иному образу жизни и… она не обязана быть похожей на меня, но все же… — Ты тревожишься о ней, как и всякая мать, — кивнула леди Димитреску, — а у нее такой возраст, когда забота воспринимается как посигновение на ее свободу. Мы с тобой закончили Невермор, мои дочери закончили Невермор, и все живы. Не без усилий, конечно, но школа закаляет характер. Ну, или Уэнсдей закалит эту школу, как повезет. — Уэнсдей может уничтожить Невермор, если захочет, — с горечью улыбнулась Мортиша; женщина и сама не понимала, говорила ли она в шутку или всерьез. Альсина, потянувшись, плеснула ей в бокал еще вина. — Тогда не ограничивай девочку. Рамки вынудят ее только сильнее бунтовать. А смена обстановки может быть полезной, — в виду отсутствия рядом целого бокала леди Димитреску отпила прямо из бутылки, — я бы предложила тебе поехать со мной в Будапешт, но едва ли ты оставишь своего муженька. Вы со старших классов не расстаетесь. Так липли друг к другу… Альсина брезгливо содрогнулась. — Отвратительно! — Неприязнь к мужчинам ничуть не мешает тебе ими пользоваться, — тонко отметила Мортиша. — Не самой же мне все делать. Я все-таки дама, — леди Димитреску жеманно вскинула голову, сверкнув бриллиантовыми серьгами в ушах, — скоро и Уэнсдей начнет интересоваться мальчиками не только для того, чтобы их вскрыть. — Пагсли уже готовится — половину нашего сада заминировал: так ему не терпится заманить в наш дом потенциального парня Уэнсдей, — рассмеялась Мортиша; Альсина насмешливо закатила глаза. — Боюсь представить, что же будет, когда он сам увлечется девочкой. — Когда ему было пять лет, он влюбился в куклу Аннабелль. Собирался взорвать музей Уорренов, чтобы освободить ее. — Эти фигляры… — леди Димитреску жеманно повела рукой, краем взгляда любуясь сиянием драгоценных камней на пальцах: рубина, сапфира и пары изумрудов; украшения были размером с кольцо для салфеток. — Так кичились своим даром, а в Джерико заглянуть не додумались. Или не осмелились. — Или им заплатили. Нормисы на многое готовы закрыть глаза ради денег, а Невермор ценит приватность. Там Уэнсдей сможет заниматься своими хобби без вреда для окружающих. — А разве не для вреда окружающим все и затевается? — Альсина отставила бутылку, в которой почти не осталось вина, и подалась вперед вместе с тяжелым креслом, подвинув его легко, словно мягкий пуфик. — Тиш, дорогая… Я понимаю, что ты хочешь для дочери лучшего, но Уэнсдей — не ты. Она и не хочет быть тобой, и если продолжить лепить из нее то, чем она не является, будет только хуже. Темные глаза Мортиши недобро сузились. — О чем ты, Альси? Я все делаю из любви к Уэнсдей, я бы никогда не сделала ничего, что может ей навредить. — Тогда не жди, не надейся и не требуй от нее быть похожей на тебя. — Неужели я такой дурной пример для подражания? — Ты отвратительный пример для подражания. Поэтому мы дружим столько лет, — леди Димитреску взяла женщину за руку, и бледные холеные пальцы утонули в ее широкой горячей ладони; после изрядной порции крови у Альсины повышалась температура тела, — я тоже желаю Уэнсдей счастья, но я сильно сомневаюсь, что она будет довольна, если бы будете бесконечно спорить. Мортиша с кривой усмешкой откинулась на подушку с вышитым на бархатной наволочке гербом Димитреску и высвободила руки из мягкой хватки Альсины; слова подруги ее задели. Обычно она легко воспринимала чужое мнение, однако сейчас сама была несколько на взводе из-за размолвок с дочерью, поэтому укол леди Димитреску вышел довольно болезненным. — Ты к своим дочерям не столь снисходительна, как к моей. Ухажеров Белы, Даниэлы и Кассандры ты не жалуешь. — Но их кровь все еще при них, а это многое значит при условии, с какими мужланами связались мои девочки. — Тогда стоит завести своего мужлана, чтобы не скалиться на других. — Наверное. Может быть, — проворчала Альсина, отвернувшись, — не знаю! И речь шла не обо мне! — Я не намерена обсуждать Уэнсдей, — твердо, но без агрессии промолвила Мортиша, — я желаю ей счастья, и Гомес согласен с моим решением… — Ад замерзнет, когда Гомес решит тебе возразить, — усмехнулась леди Димитреску; Мортиша сардонически выгнула темную бровь. — Завидуешь? — О, нет! — бархатным контральто пропела Альсина, прижав пальцы к вискам. — Иметь виды на мужа лучшей подруги… какая пошлость! К тому же Гомес… не в моем вкусе, а его кровь не вызывает никакого аппетита. Без обид, Тиша. — Какие могут быть обиды? Ты даже представить себе не можешь, насколько мне это приятно слышать, — Мортиша лукаво улыбнулась, ощущая жжение в груди; как будто уголек провалился в решетку ребер, и сердце медленно тлело, исходя едким дымом. Женщина не посчитала, что Альсина права, однако отношения леди Димитреску с Бэлой, Даниэлой и Кассандрой были куда более доверительными, чем у Мортиши и Уэнсдей. Альсина практически создала своих дочерей из роя разумных плотоядных мух, а Мортиша родила дочь сама, но это не способствовало их взаимопонимание. Почему? Тиша была счастлива в Невермор; значит, и Уэнсдей там будет хорошо. Ей просто… нужно немного привыкнуть, только и всего. Позже дочь непременно поймет, что родители хотели только ее счастья, и, может, за учебой в Невермор Уэнсдей поймет, как много сделала Мортиша, чтобы стать королевой Темного бала, и хотя бы из чувства противоречия захочет превзойти ее успех. А если же этого не случится… что ж, Мортиша не станет любить Уэнсдей меньше. Она всегда будет гордиться ею. Хотя и предпочла бы, чтобы дочь играла не на виолончели, а на помпезном, торжественном органе.