Любящий.

А ведь он его любил.

      Он уже и не вспомнит и не скажет, когда точно влюбился. Год, два назад; может эта была вообще любовь с первого взгляда, только вот в том юном возрасте он этого не понимал.       Он и не скажет, почему и за что он влюбился. Может, из-за тех проницательных лавандовых глаз, что смотрели на него сверху вниз в ожидании того, когда он отпустит мальчишку из крепкого захвата.       А может, из-за того, что его приняли таким, какой он есть — со всеми странностями и страхами, тупыми шутками и высоким ростом.

Детская площадка, его пересоленный суп, мягкие игрушки, сделанные самим Мицуей двум его младшим сёстрам; спокойный нрав, красивые, горящие справедливостью глаза; форма Тосвы, свастоны, парная татуировка дракона, цвета сирени короткие волосы; нитки по всему дому, мягкий диван, руки в маленьких шрамах, встречи под покровом ночи — всё это создавало образ того самого Таканчика, который засел в голове и сердце бедного парнишки со шрамом, засел под самую кожу, но не мешал, а заставлял только лишь своим видом идти к цели дальше, любить и влюбляться всё больше и больше.

***

      Они ходили в разные младшие школы, и Хаккай каждый день ждал заветного звонка, означающего конец всех его мучений, сомнений и уроков, и бежал, бежал настолько быстро, насколько мог, дабы встретить Таканчика и пойти вместе к нему домой, по дороге забирая его сестёр.       Пока Мицуя готовил на кухне, Шиба-младший помогал с мелкими, развлекая, рисуя, играя с ними.       После общего плотного ужина и возгласов по типу «Эй, это моя порция, хватит тырить мою еду!» и «Нееет, я ещё хочу, а ты вообще жадина!», сестёр укладывали спатушки, а парни, сидя в комнате старшего, делали заданные уроки.       Хаккай обожал смотреть на сосредоточенное лицо его «учителя», что объяснял ему новую историческую эпоху и такие ненавистные дроби, от которых льются рекой слёзы. И пока младший делал домашку, Мицуя лежал на своём футоне с книгой, вроде какой-то романтикой, иногда нашёптывая Хаккаю какие-нибудь смешные моменты из неё.       Тихий шёпот, немного глуховатый смех и перелистывание страниц отдавались эхом в голове, вызывая улыбку.       Приходилось закусывать изнутри щёку и тыкаться лицом в учебник, только лишь бы его друг не заметил румянца на щеках и ушах бедного парня, чьё сердце колотилось, как ему казалось, безумно быстро, будто он пробежал километр за минуту.       И когда парнишка отходит от вновь нахлынувших чувств, он смотрит на то, как грудь размеренно поднималась вверх и вниз, на которой лежала так и не дочитанная книга, с чуть мятыми уголками страниц.       Мицуя уснул. Уснул после ещё одного тяжёлого дня.       Шиба улыбнулся.        Убрал книгу на рядом стоящий стол, укрыл тело пуховым одеялом, а сам по тихому собирал свои вещи в рюкзак, чуть прибрал на столе и выкинул мусор, уходя из комнаты, слишком тихо и осторожно закрывая дверь, чтобы не беспокоить сладкий сон друга.       Домывал посуду, заходил к девочкам, а после, уже обуваясь, встречался с Мицуей-сан, что приходила с работы. — Здравствуйте, Мицуя-сан, — поздоровался мальчик, виновато опуская взгляд. — Извините, что… — Да нет, ничего-ничего, я понимаю, — женщина средних лет с волосами по плечи и мешками под глазами чуть улыбнулась. — Как Такаши? А девочки? Они ели? — Да, конечно кушали, Таканчик столько всего вкусного приготовил! Сам он уснул, а девочек мы уложили ещё давно, — Хаккай бодро отвечал на все вопросы, завязывая шнурки своих кед, что были сегодня совсем уж непослушными. — Ох, это хорошо, я очень рада. А ты сам хоть кушал? — Мицуя-сан уже разулась, ставя пакеты на стол, вытирая руки полотенцем, трогательно и устало выгнув тоненькие брови. — Да, конечно, Мицуя-сан! — мальчик улыбнулся, а в груди появился какой-то необъяснимый жар, который расходился по всему телу тёплыми лучами, что согревал. Приятно. Женщина на это лишь улыбнулась. — И кстати, Мицуя-сан… — Хаккай чуть замялся. — Я думаю, Вам тоже стоит поспать, — отвел взгляд, слишком смущаясь, только вот от чего — он и сам понять не мог. Удивившись, а после и рассмеявшись тихим, но звонким смехом мать Такаши и девочек лишь ответила. — Спасибо, Хаккай-кун. Парниша шёл тёмными переулками, чтобы сократить дорогу домой, жуя конфеты, что в подарок вручила Мицуя-сан.       Тёмное небо, серебряная луна, чёрные улицы и светлые, чуть холодные на вид окна высоких-высоких домов. Небольшой ветер, покачивающий большие, раскидистые деревья и ни души на улице.       Хаккай отчасти хотел и не хотел идти домой. Одна часть просилась к Юзухе, а вторая хотела убежать от Тайджу. Но, ничего не поделаешь, придётся дальше идти.       Ему правда было весело проводить время с Такаши, а не в своей комнате, что всегда была плотно закрыта от его старшего брата.

***

      Он катал на качелях сестёр Мицуи, заодно приглядывая за ними. Ради такого и не жалко прогулять школу. — Братик Хаккай, а Такаши скоро придёт? — спрашивала старшая сестрёнка Такаши, Луна, жалостливым голосом. — Конечно! Он как придёт, так и приготовит Вам вкусный ужин, пока я с Вами буду играть! — Ура! — голосила девочка, улыбаясь и радостно смеясь, катаясь вперёд-назад так, что Шиба боялся, чтоб она не сделала «солнышко». — Братик Хаккай, — край шорт требовательно дёргала маленькая ручка, призывая обратить на себя внимание. — Братик Хаккай… — Да, что такое? — паренёк быстро развернулся на пятках, подхватывая девочку на руки. — Я хочу пить… — Мана, устало и тяжело тёрла глазки маленькими кулачками, состроив очень грустную и кислую мордашку. — Хорошо, будешь сок? — Яблочный? — Яблочный. — А я с персиком хочу! — Луна так громко это сказала, что маленькая собачка, что ошивалась рядом, чуть вздрогнула, убежав в противоположном направлении. — Хорошо-хорошо, тогда идём за соком для милых девочек-принцесс! — радостно воскликнув и отпустив девочку на землю, Хаккай аккуратно спускал с качель другую.       Радостные, но уставшие, они побежали к ближнему магазину, пока Хаккай, захватив рюкзак, искал деньги в огромных карманах своих шорт, дабы купить то, что сестрёнки хотят.       Он с облегчением вздохнул, когда всё же уложил девочек спать, захлопывая книжку со сказками и кладя её на стол. Он провёл с ними почти весь день, прогуляв последние пару уроков, из-за того, что у Такаши появились очень срочные дела, связанные с недавно появившейся группировкой под названием «Тосва», поэтому забрать девочек было некому.       Пришлось даже самому готовить, хоть он и не был в этом силён, но девочкам понравилось. Чтож, Хаккай только рад помочь своему Таканчику.       Паренёк услышал звук открывающейся двери, и побежав, чуть по пути не врезавшись в тумбочку и не проскользнув по полу метра два-три из-за скользких носков, увидел наконец своего друга, только вот…       Вид его был ужасен. Левая бровь была разбита, верхняя губа тоже, из носа текла кровь, а кое-где она вообще запеклась, смешанная с грязью и пылью. Левый глаз заплыл, после этого он будет сине-фиолетовый.       Сердце Хаккая болезненно сжалось. Боже, кто с его Таканчиком так…       Не успев ничего сказать, парень увидел мах рукой, означающий, что помощь не требуется. Ага, пусть не выёбывается, герой сопливого романа, блин!       Парни сидели на полу: один, повернув голову так, что она оказалась напротив лица мальчишки со шрамом на губе, подставляя своё многострадальное лицо, на которое было больно смотреть, под умелые руки и перекись, что жгла ранки, заставляя шипеть и морщиться от боли.       Вокруг них были разбросаны бинты, ватка, йод и тому прочее из-за того, что Хаккай сильно волновался, пока искал то, что нужно.       Губы сжаты, глаза выражают сожаление и боль, будто это он причинил такой вред этому прекрасному человеку, а пальцы на ногах поджимаются при каждом судорожном вздохе со стороны. Чёрт, он бы разбил ебальники тем, кто это сделал. — Спасибо, — прозвучит в тишине тихая благодарность, от которой вмиг краснеют уши и пересыхают губы. Что с ним происходит? Такаши же его друг, тогда почему он?..       Боже, что же он с ним делает…

***

      Хаккай ненавидел себя за то, что он… Ну, эм… Ревнует?... Чисто по-дружески, ни в каком другом смысле! Ревнует своего Таканчика к его близкому другу. Д(о)ракену. Ох, Д(о)ракен…       Кен хороший, надёжный товарищ и друг, на которого можно всегда без всяких сомнений положиться. Он прикроет спину, защитит своим массивным, хоть и достаточно худым телом.       Конечно, вырос он не в самых лучших условиях, даже, как казалось Шибе-младшему, ещё хуже, чем он сам. Хотя, так наверно неправильно думать, и его ситуация и детство лишь пустяки по сравнению…       Они же друзья. Только друзья, не больше. Не нужно себе ничего придумывать, Хаккай.       Но как только младший себе представлял двух целующихся друзей, ему становилось тошно.       Рюгудзи, жадно и ненасытно целует «Джокера», проводя своими умелыми руками по бокам худощавого парнишки, а он, также страстно отвечает, прижатый к кровати своего бойфренда. «Фу, какой ужас, нахуй. И о чём я только думаю, блять.» — думалось Хаккаю всякий раз, как он это представлял.

Ах, юная пора, молодость и первая влюблённость.

      Чувства, что так и рвались наружу и бедный смущённый своими мыслями юный Шиба, что никак не мог понять, что с ними делать.       Хотелось тепла, хотелось той же любви и страсти взамен, сколько вкладывает Хаккай в объятия с Мицуей, столь редких, но таких желанных.

***

      Форма Тосвы просто идеально подходила на стройненькое и худенькое тело парня с выбритым виском в виде какого-то мудреного узора.       Он крутился перед зеркалом в своей комнате, рассматривая себя со всех сторон, откровенно любуясь, но не самим собой, а работой, что проделал Такачник. Придумал, нарисовал, выкроил, сшил, ещё и пуговки есть…       Шиба-младший, переполненный столь сильными чувствами рухнул на кровать, улыбаясь во весь рот. Он смотрел в потолок, восстанавливая и прокручивая диалог, что произошёл час назад заново. — Ты хочешь, чтобы я тоже вступил в Тосву? — удивлённо спросил парень, посматривая то на Мицую, то на фонарные столбы, что светили тускло, чуть приглушенно, делая улицу мрачной и серой, отбрасывая тень в виде длинной ножки фонаря.

Мрачные цвета Хаккай не любил. Они наводили на всякие плохие мысли.

— Да, почему нет. Ну, если ты, конечно, сам хочешь, я не заставляю, — глава швейного клуба чуть замялся, почёсывая затылок, пропуская светлые пряди пушистых коротких волос. — Другие парни не против, они тебя знают. Да и дерёшься ты что надо, уж я то помню, — парень усмехнулся, вспоминая недавние события. Хаккай разбил нос и дал в глаз в школе какому-то челу за то, что он сказал, что шьют только девочки и пидоры. И это его ещё остановил Такаши. — Нууу, если правда никто там не против моего присутствия, то почему нет.

Парень улыбнулся, а за ним и Такаши.

— А, блять, — парень развернулся к своему байку, аккуратно доставая что-то и шурша, — совсем забыл. Вот, держи, — парень протянул другому пакет с каким-то содержимым, улыбаясь при этом самой ослепительной улыбкой, от которой у Хаккая, как и в детстве, заходилось сердце.       Только Хаккай хотел посмотреть, что там такое сокровенное-секретное, как его остановила рука и голос возлюбленного. — Не-не, не открывай, пока домой не зайдёшь. Хорошо? — Мицуя смотрел в светлые глаза друга с какой-то надеждой, держа за запястья приятеля. — Конечно, Таканчик.       Невысокая фигура постепенно и неспеша удалялась к своему байку, оставляя свою пугливую тень, словно это был маленький котёночек, который прятался где-то в тёмном углу, когда на неё падал электрический свет фонаря. — Ну, до скорого, — спокойно сказал Такаши, сев на байк, что как беспокойный хищник зарычал и зашумел в ожидании, когда же он тронется. — Да, пока и заранее спокойной ночи, Таканчик! — прокричал вслед парень со шрамом тёмной фигуре, что скрылась в тени улиц и домов.

Как же он сейчас счастлив.

***

      Приходить в школьный швейный клуб днём, когда работа там кипела Хаккай не любил по одной простой причине: там были девушки.

      Много девушек.

      Не то, чтобы он был женоненавистником, ни в коем разе, просто… Он не знал, что следует сказать и как поступить в присутствии девушки.       Парень будто бы ломался, не сдвигаясь с места, замирая, глупо моргая.       Вообщем, выглядел он, по его собственному мнению, очень и очень глупо, а девушки либо сами не понимали, что происходит, либо смеялись над ним, что очень расстраивало последнего.       Заходил он к Такаши ближе к концу работа клуба, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь звуками швейной машинки и чёрканьем карандаша.

Наверняка опять какая-нибудь новая задумка; и наверняка она будет шикарной.

      Хаккай приоткрывает глаза, видя перед собой спокойное лицо, всегда знающее, что сказать и сделать.

      Хаккай был немного вспыльчивым, очень чувствительным; шрам, пересекающий губы был изюминкой, а короткие синие волосы с узором на виске были дополнением к красивым, похожим на васильки, глаза. Высокий рост помогал прикрывать спину своего командира.

      И Такаши: спокойный, рассудительный нрав помогал решать проблемы на холодную голову; очаровательная улыбка с лавандовыми глазами, в которых, как казалось, отражался весь мир Шибы и даже чуть больше, прочно засели в голове, вновь появляясь перед сном.

      К этому времени Шиба понял: он влюбился. Влюбился полностью и безоговорочно, сам не понимая того, когда это случилось, но принимая эти чувства.       Щеки пылали; губы, силясь что-то сказать, приоткрывались, но тут же захлопывались, боясь спиздануть что-то глупое и слишком сентиментальное. Слова, красивые, которые были пропитаны любовью и обожанием, чуть не сходили с тонких уст, но так и не были сказаны. Они были в сердце, под толстым слоем кожи, мышц и рёбер…

Ах, как же тяжело держать всё в себе!

Но страх отказа был ещё сильнее.

      Солнце медленно садилось, а Хаккай неся две сумки — свою и Таканчика — чуть ли не сталкиваясь плечами со своим другом, шёл домой. Он думал о том, что может, ничего не надо менять в их отношениях и так будет лучше для Таканчика. Думал, что все эти глупости уйдут, просто сейчас у него такой возраст.

Но чувства не уходили, а сомнения терзали его всё сильнее.

***

      Пламенная речь Сано Манджиро, главы свастонов, крики и возгласы и многое и многое другое раздавались по территории, на которой было собрание сегодня.       Хаккай не сильно прислушивался к той речи, что глаголил их воистину сильный командир. Зам и так знал, о чём будет идти речь и пришёл чисто ради приличия — заместитель 2 отряда, как никак.       Юзуха должна была прийти уже домой и младший-Шиба обещал посмотреть с ней какой-то фильм, что-то про любовь. Парень хотел к ней. И хотел взаимности с его ненаглядным и восхитительным Таканчиком. Жаль только, что если первое желание исполнится, то второе… Наверно, навсегда останется лишь сладостным желанием и никогда не станет реальностью.

***

      На часах в телефоне показывало 22:36. На него с экрана смотрит Таканчик: красивый. Безумно красивый и нежный, как прекрасные цветы летом под утренней росой, но мог и за себя и за других постоять, оставаясь навсегда в глазах Шибы героем, которого он когда-то встретил на детской площадке.       Ночь была прекрасной. Тихой, только где-то вдалеке слышался шум гудящих машин и байков.       Трава под ногами казалась чуть холодной и мокрой, неприятно прилипая к штанам.

Хорошо. Как хорошо. И как плохо одновременно.

      Чувства — негативные и радостные, влюбленность и ненависть к самому себе; ты не должен ошибаться и как хочется разрушить все эти тупые правила; поцеловать, прижать к себе и убежать подальше — смешались за столько лет в один гремучий коктейль, рождая новое, неведомое Шибе существо, что неприятно засело в груди, хватая за сердце, отчего оно болит, кажется, даже взорвётся через считанные секунды, переворачивая все органы вверх дном.       Внизу всё тянет, а голова разрывается, раскалывается на много-много частей. Шею будто стискивают тугие верёвки, чувство тошноты и головная боль не проходят. Его липкие, будто слизь щупальца причиняют боль, хлестая всё тело, снаружи и изнутри, которое содрогается в судорожных, слишком сильных рыданиях.        Он обхватывает свои плечи холодными руками. Голубые глаза теперь кажутся темнее под фонарями, теряя блики и ту детскую наивность и непосредственность, становясь ужасно тяжёлыми и печальными.

Щёки, пунцовые и мокрые от слёз, как и глаза.

Больно. Плохо. Ненависть.

      Телефон где-то вибрирует рядом.

***

      Помещение, в котором он находился, горело, руки были связаны, на лице была запекшееся кровь, но улыбка не сходила с лица. Спокойная, добрая, как у Таканчика.       Майки смотрел на него возвышенно, с презрением и…? Спокойствием? Да, наверно с ним. Хаккай не умел читать эмоции людей и давать им названия.       Чёрные, как смоль, волосы, развевал огонь, отблески которого были на них же. Глаза, тоже чёрные, будто не было в них зрачков, как и сочувствия и жалости, смотрели на него.       Пахло горелым, кашель не заканчивался, и Шиба чувствовал, как красные языки пламени всё ближе подбираются к нему, почти хватая за ноги, оставляя свои следы на икрах и голенях.

Немного страшно. Совсем чуть-чуть.

      Интересно, как там Такемичи… Жив ли он вообще… Хотя, он такой живучий, что наверно да… Как хочется увидеть всех снова… — Майки… — из носа шла кровь, стекая по подбородку и губам, спускаясь к шее, пока белая рубашка и жилет становятся красными.       Глаза, засверкавшие в танцах огня, окружавших их обладателя, смотрели прямо, прямо в чёрные глаза главы. Немного печальные, но слишком красивы они были бушующем пламени, жар которого пробирал до костей. — Напоследок я бы хотел, чтобы Такемучи и остальные хорошо повеселились…       Да. Именно это его последнее желание. Хотя нет. Он врёт, даже самому себе. Последнее, чтобы он хотел сделать, так это поцеловать Таканчика. Мягко, нежно.       Чтобы Такаши наконец понял, что тот самый маленький мальчик с площадки был безумно влюблён с самого начала в прекрасные лавандовые глаза и в самого их обладателя. Таких не было ни у кого. Только у него.       Надеясь на хоть какой-нибудь процент взаимности, его сердце разбилось, когда он увидел Мицую, целующегося с Д(о)ракеном. Ох, боже мой.       Самые ужасные кошмары стали реальностью, не переродившись в сладкие грёзы, в которых Шиба всегда пребывал.

Совместные ужины, детская площадка, знакомство Юзухи и Таканчика, швейный клуб, разбросанные карандаши, спящие сёстры Мицуи, форма Тосвы; те улыбки под луной, которые дарил и не требовал их отдавать их обладатель — Такаши.

Красивый, родной и любящий. Не его. Д(о)ракена.

      Хаккай улыбался.

      «Надеюсь, что у них всё будет просто ахуенно. Ах, и Юзуха, найди себе хорошего парня.»       Плохой младший брат, что всегда боялся и прятался за спиной сестры.

«Простите меня…»

      Глаза закрываются и последние мысли покидают его. Тело становится таким лёгким. Он никогда их не увидит… Он никогда больше не увидит его… Никогда.

А ведь он его любил.