мое черное сердце

— Раз, два – наступит тьма, — бормочет кудрявый мальчик, играя с ожившими рисунками из отцовского блокнота. — Три, четыре – ты в могиле...       Ксавье отвлекается от книги и почти с ужасом смотрит на пятилетнего сына. «Пять, шесть… Пять, шесть», — неугомонный поток мыслей заставляет шестеренки его мозга работать активнее, почти что на износ, пока сознание ретиво пытается вспомнить, где он слышал это раньше; он потрясен, он растерян и он совсем не ожидал услышать подобное из уст ребенка, а своего – уж тем более.       Мужчина откладывает сборник романов в сторону и садится рядом с Винни. По рукам мальчика ползают два больших жука; зеленые, как его глаза, они уютно устраиваются на детских ладошках и медленно шевелят усами – пока лишь на такое способен мальчик без помощи отца. — Откуда ты знаешь такую считалочку, дружок? — осторожно спрашивает Ксавье, помогая ожившим иллюстрациям взлететь над ладонями сына. — Где ты ее услышал? — Ах, это! — как-то по-взрослому вздыхает ребенок. — Ее мне рассказал мой друг, когда мне не спалось прошлой ночью. — Но ведь ты уснул сразу после ужина, Винни. Я относил тебя в кровать.       Мальчик в замешательстве переводит взгляд на отца, и его кукольно большие глаза вдруг загораются пуще прежнего, сверкают ярче тысячи изумрудов и буквально поглощают своим цветом все освещение в комнате. Взгляд становится слишком осознанным, испытывающим, словно он знает нечто, о чем ему не следовало бы знать: что-то ужасно давнее и поистине жуткое. Но после ребенок лишь часто моргает и отворачивается: — Значит, он помогал мне не просыпаться, — кудри, как пружинки, дергаются на его голове, когда тот пожимает плечами.       Ксавье подается назад и испуганно оглядывается, будто воображаемый друг его сына находится с ними в комнате. Будто он чувствует присутствие кого-то еще в этом доме, отчего холодок пробегает по спине, а руки непроизвольно потеют от накатившего невесть откуда волнения. Но Винни совсем не напуган, он наоборот слишком спокоен и почти смеется, произнося то, что повергает мужчину в еще больший шок: — Не бойся, папа, вы скоро снова встретитесь. Мой друг раньше любил играть с тобой.

×××

      Солнечная погода, слишком чудная для поздней осени и совершенно нетипичная для самого Лондона, как никогда раздражающе действует на хмурого в этот день Ксавье. Он предпочел бы сейчас шагать вдоль улиц под большим зонтом, который скрыл бы их с сыном от крупных капель дождя, порывистого ветра и, что немаловажно, от улыбчивых взглядов прохожих, но природа, увы, распорядилась иначе.       А бессонная ночь и вовсе обратилась для него кошмаром – он рисовал.       Вырывал листы из блокнота, резал ножом для писем свои старые картины, разражался в немом крике и выводил черные линии на чистых обрывках бумаги. Хватался за пастель, карандаши и кисти, ломая их руками и бросая об стены студии, что удобно расположилась в подвале его дома. Думал, что стало бы легче, услышь он хруст собственных костей вместо тихого деревянного треска инструментов, но не мог понять, почему так больно и ужасно тоскливо на душе. Не мог понять, почему животный страх – за себя и за сына – вызывал удовлетворение и тех самых «бабочек» в животе, которые остервенело резали его своими тонкими крыльями изнутри.       Чувствовал, будто что-то грядет, но никак не мог объяснить, что именно.       А сейчас, шагая вдоль длинной улицы мимо маленьких кафешек и книжных магазинов, Ксавье неохотно останавливается возле антикварной лавки: Винни не дает ему сделать ни шагу дальше, крепко сжимает маленькой ладонью руку отца и кивает на дверь, шепотом умоляя: — Давай зайдем, пожалуйста!       Мужчина не понимает столь рьяного желания мальчика попасть в магазин со старыми вещами, но не противится; подходит к двери и открывает ее перед ребенком, пропуская того вперед, а затем заходит следом.       Внутри пахнет травами, старой кожей и воском. Еще, возможно, клеем, чернилами и разведенным ацетоном, но Ксавье старается не зацикливаться на запахах, а услужливо плетется вслед за сыном, который словно заведомо знает, куда идти и что ему здесь нужно.       Само помещение кажется… знакомым; заставленное высокими деревянными стеллажами, которые образуют своеобразный лабиринт, с металлическими вывесками и старыми афишами на стенах, оно не выглядит пугающим, а наоборот – завораживает своей мрачной атмосферой, буквально манит, как темнота кроличьей норы делала это с Алисой. — Пап, давай купим его! — восторженно восклицает Винни, указывая пальцем на мумию скорпиона под стеклом.       Черный, как смоль, и, вероятно, ужасно ядовитый при жизни, он прекрасен в своем жутком величии, однако теперь закован в стеклянную клетку с выгравированной на ней надписью, гласящей «Неро». — Осмелюсь отказать тебе, дитя. Этот экспонат не продается.       Женский голос раздается за спиной Ксавье, и он медленно поворачивает голову, попутно заправляя прядь волос за ухо.       Его взгляду предстает худой силуэт в черном брючном костюме, больше похожем на мужской похоронный фрак. Темные волосы, которые, кажется, еще чернее, чем мумия жуткого насекомого, убраны наверх, открывая вид на тонкую шею, а глубокие карие глаза с прищуром и легким удовлетворением смотрят из-под рваной челки. — Уэнсдей? — растерянно бормочет мужчина.       Ее имя звучит как приговор, когда он произносит его вслух; от него кровь стынет в жилах, останавливается пульс, чтобы после раздаться оглушительным ударом гонга у виска. Его эмоции мечутся между подлинным ужасом и резким желанием заключить хрупкое женское тело в объятия, которые, вероятно, запросто могли бы сломать несколько костей в ее скелете. Мужчина проводит ладонью по лицу, пытаясь развеять пелену перед глазами, словно все происходящее сейчас – дурной сон или слишком реалистичные галлюцинации, сродни тем, что часто преследовали его в подростковые годы. Но девушка не исчезает. Все так же уверенно стоит напротив, держа идеальную осанку, и сверлит взглядом улыбчивое лицо кудрявого мальчика.       Винни осмеливается сделать несколько шагов навстречу незнакомке и протягивает маленькую ладонь в приветственном жесте: — Рад познакомиться с Вами! — восклицает он, а после, слегка запнувшись, продолжает: — Вживую…       Последние его слова заставляют Ксавье вздрогнуть; по телу пробегают мириады мурашек, как при ознобе, хоть и по ощущениям здесь все сто двадцать вольт, не меньше. Мужское лицо искажается гримасой крайней озабоченности и непонимания, отчего губы девушки трогает слабая улыбка – она довольна произведенным на Торпов эффектом, даже несмотря на то, что ждала более бурную реакцию от главы их семейства. — Мне кажется, нам есть о чем поговорить, — бормочет Ксавье и делает шаг вперед, закрывая собой сына. — Сочту за комплимент твою оборонительную стойку курицы-наседки.       Винни, словно почувствовав себя оскорбленным защитой отца, берет мужчину за руку и подходит ближе к Уэнсдей: — Только не ссорьтесь! — наивно восклицает ребенок, а после обращается уже к Ксавье: — Она нас не обидит, папа. Она – друг.       И больше не сказав ни слова, он достает из своего маленького рюкзака старый отцовский блокнот и уходит в самый конец ряда стеллажей, где стоит два кресла и высокий красный торшер, похожий на те, что есть в каждом номере придорожных мотелей. — От Бьянки ему достались лишь смуглая кожа и кудрявые темные волосы, — довольно подмечает девушка. — Она совсем не участвует в воспитании сына? — Я не буду обсуждать это с тобой, — грубо бросает Ксавье. — Чудно.       Уэнсдей разворачивается и уверенно шагает вдоль стеллажей к стойке кассы, а после скрывается за узкой дверью кладовой. Мужчина в недоумении следует за ней и как всегда безропотно ждет, пока она выйдет из своего тайного чулана, борясь с желанием вернуться за сыном и покинуть это место.       Спустя несколько минут она выходит с двумя чашками кофе и маленькой тарелкой печенья, украшенного черной лакрицей. — Угощайся.       Они занимают мягкую коричневую софу около высокой книжной полки, и Ксавье из последних сил старается избегать настойчивого взгляда карих глаз, которые буквально прожигают дыру в его профиле; он боится смотреть в ответ, потому что в последний раз видел ее только на выпускном – в черном платье, с распущенными блестящими волосами, которые слегка вились после заплетенных косичек, и бордовой помадой на губах, что под утро нещадно размазалась по подбородку и шее Торпа.       Она ушла, пока он спал, и больше никогда не появлялась в его жизни.       До сегодняшнего дня. — Полагаю, задавать вопросы будешь ты? — наконец начинает Уэнсдей.       Ксавье осмеливается посмотреть на нее и облегченно выдыхает, замечая, что она задумчиво смотрит куда-то в пространство перед собой. — Ты не была удивлена, когда увидела нас. — Я знала, что вы придете. — Знала? Откуда?       Девушка медленно возвращает взгляд на свое излюбленное место – его удивленное лицо – и слабо ухмыляется. — Бьянка постаралась на славу, закрыв для меня твое сознание, но твой мальчик – часть тебя. И он отличный проводник к твоей душе.       Ксавье пытается понять, о чем она говорит, но тщетно. Вернее, он пытается злиться и протестовать, потому что она вновь говорит о Бьянке и их сыне, однако эмоций и сил хватает лишь на выражение подлинного недоумения и шока. — Значит, ты друг Винни из его снов? — почти шепчет мужчина. — Проницательно. — Зачем? — его одолевает злоба. — Зачем ты делаешь это? Зачем используешь моего ребенка для… Для чего ты его используешь?       Уэнсдей отставляет чашку с кофе и складывает руки в замок. — У меня нет никакой корысти – сугубо спортивный интерес, — лениво протягивает она. — Я и понятия не имела, что свои силы можно развивать, что я могу не только видеть будущее, касаясь людей и вещей, я могу проникать в их сознание. Я могу вызывать галлюцинации, если очень постараться. — Это звучит абсурдно. — Это то, на что я способна, — девушка пожимает плечами. — Сперва моим подопытным был Пагсли. Его до жути пугала только мысль, что теперь я могу достать его даже во сне. Потом я попробовала с Энид, она наоборот была в восторге и сказала, что я нашла новую причину не пользоваться телефоном.       Ксавье умело сдерживает улыбку, которая так неуместна сейчас, ведь он почти кипит от злости; он не хочет давать слабину, вновь поддаваться ее необъяснимым чарам, потому что все воспоминания обрушиваются на него с неимоверной скоростью и силой.       Он попросил Бьянку помочь ему забыть ее тогда и теперь чувствует себя втройне подавленным: переживать старые чувства спустя столько лет – невероятно изощренная пытка, которая обязательно бы понравилась той, кому эти чувства предназначались. — Почему сейчас? — спрашивает мужчина. — Почему ты решила напомнить о себе спустя восемь лет?       На лице Уэнсдей нет и тени от улыбки, но всем своим видом оно показывает полное удовлетворение и почти светится в предвкушении чего-то. — Мне просто было интересно узнать, как сейчас живет Ксавье Торп, — начинает она. — Когда я попыталась проникнуть в твое сознание, то наткнулась на незримую преграду: достаточно прочную, чтобы у меня не вышло связаться с тобой, но вполне сносную, чтобы я смогла почувствовать твои эмоции, — девушка вновь смотрит в одну точку, погружаясь глубоко в воспоминания. — Сперва я решила, что это мне лишь кажется, что мое крайне поэтическое воображение рисует несуществующие картинки, но я никогда не испытывала подобного, чтобы вдруг спутать чужие ощущения с придуманными мной. А потом вдруг нащупала другую, более чистую энергию, так похожую на твою и настолько маленькую и незащищенную, что не смогла удержаться. — Винни… — Ксавье смотрит в другой конец помещения, где до сих пор послушно сидит ребенок, рисуя что-то на пожелтевших блокнотный листах. — Да, он славный, — холодно произносит Уэнсдей. — Такой же доверчивый и упрямый, как его отец.       Мужчина уже не прячет ухмылку и чувствует, как на смену былой злости приходит умиротворение, разливаясь теплом внутри, обволакивая сердце и заставляя старую обиду рассеяться, как туман. Так происходило тогда и происходит сейчас, если дело касается этой мрачной чудачки Аддамс. — Ладно, — он допивает свой кофе и, отставив чашку, пристально смотрит на девушку, слегка наклонив голову. — Раз обо мне ты знаешь почти все, как дела у тебя?       Она видит в его взгляде то знакомое выражение заинтересованности, с каким он всегда изучал ее лицо, глядя с высоты своего роста, еще в школе. Слегка приподнятые уголки губ не оставляют и следа от той враждебности, которой изобиловал каждый его жест всего полчаса назад; он не настроен искать подвох в ее словах, не хочет казаться недоверчивым и холодным, потому что не умеет быть таким. Его поза излучает спокойствие и расслабленность – ему комфортно, и он снова будто в своей мастерской около леса в Неверморе. С ней. Говорит о разногласиях с отцом, вещих снах и предстоящем Рождестве. — До ужаса хорошо, — небрежно бросает Уэнсдей. — Наслаждаюсь одиночеством, владею антикварным магазином и несколько раз в год вижусь с семьей. — Все сложилось так, как ты задумывала? — Полагаю, что да.       Звенящее молчание погружает их обоих в воспоминания, и никто не решается первым нарушить эту мрачную идиллию, которая выглядит как очередная пытка для Ксавье. Девушка нервно перебирает край черного пиджака в надежде придумать, что еще может рассказать о своей жизни и как избежать слишком личных вопросов от мужчины, ведь спустя столько лет спектр ее эмоций значительно расширился и она чувствует; чувствует растерянность и неловкость, явно ощущает потребность выговориться кому-то и почти гневно отгоняет от себя мысли о том, что с каждым годом становится все больше похожей на мать.       Тишину разрезает едва слышное жужжание мобильного – Уэнсдей достает из глубокого кармана черный смартфон и старается как можно быстрее скрыться с ним в кладовой, но даже этой доли секунды Ксавье хватает, чтобы понять, что это тот самый телефон, что он подарил ей после первого семестра в Неверморе. Внутри что-то безудержно трепещет от одной лишь мысли, что она сохранила его на память: свой первый и единственный мобильный с номером Ксавье в телефонной книге. И мужчину пробирает от новой волны возбуждения, ведь с тех пор он не менял номер – не менял этот набор из десяти цифр, который мог бы в любой момент дать ему возможность услышать ее голос вновь. — Извини, у Пагсли небольшие проблемы с устройством личной жизни, — быстро бормочет Уэнсдей, вновь занимая место на другом конце софы. — Ты не выбросила его, — почти улыбается мужчина, указывая взглядом на телефон.       Девушка слегка теряется, но продолжает пристально смотреть на Ксавье в ответ. — Это оказалось… удобно. И я не гонюсь за модой, он нужен только для звонков. — Я ждал твоего звонка. — Не хотела беспокоить.       Он наконец осмеливается спросить: — Ты хоть раз вспоминала наш выпускной? — Задавай вопрос правильно, Ксавье, не ходи вокруг да около, — в ее голосе звенит сталь, но после он заметно робеет и она говорит: — Да, я вспоминала о тебе.       Мужчина тяжело вздыхает и отворачивается, не ожидав такого напора и откровений с ее стороны. — Но я не жалею, что ушла. Так было нужно. — Кому? — восклицает он. — Тебе.       Ксавье качает головой и чувствует, как к горлу подступает ком, а внутри все сжимается от нарастающего негодования и злобы. — Так нужно было тебе, Уэнсдей. Ты всегда делаешь так, как нужно тебе, и не спрашиваешь о желаниях других, — почти кричит он, ощущая, как старая обида вновь нависает над ним грозовым облаком. — Ты ломаешь людей вокруг, да так, что кости не соберешь. Ты оставляешь после себя только руины и пепелище, наслаждаясь этим. — Видимо, раньше тебе нравилось быть сломленным, — горько объявляет она. — Нравились все пытки, через которые пришлось пройти, чтобы получить желаемое в ночь выпускного.       Мужчина грустно вздыхает: — Ты всегда была моим палачом, а я шел на казнь с улыбкой и цветами.       И больше не в силах выносить ее присутствие, он, ощущая, как все внутри предательски дрожит, встает и медленно шагает к сыну, чтобы поскорее уйти отсюда. Давно забытая боль вновь разбивает его сердце на мелкие кусочки, с треском рвет сухожилия и ломает ребра, доставая истинные чувства из глубин темной души. Глаза жжет от подступивших к ним слез, но остатки самолюбия не дают ему показать свое измученное состояние мальчику; он просит Винни попрощаться с Уэнсдей, берет ребенка за руку и покидает злосчастную антикварную лавку, обещая себе больше никогда не переступать ее порог.       И спустя неделю, когда все ощущения притупляются, а воспоминания, излитые на бумагу в виде рисунков, сожженных после в пламени камина, не так сильно бередят старые раны, он находит у двери посылку: квадратный короб с черной атласной лентой, к которой прикреплена небольшая записка. «Для Торпов», — про себя читает Ксавье, заведомо зная, кто отправил им этот подарок в преддверии дня рождения Винни.       Он садится в гостиной и ставит коробку на журнальный столик перед собой, не решаясь даже развязать аккуратный бант наверху. Она сейчас как ящик Пандоры для него – несметное количество несчастий и град разрушительных чувств, которые снова заставят его биться в агонии.       Но Уэнсдей правильно заметила: он любит пытки, любит все то, что ломает саму его суть, потому что так он чувствует себя живым. И он все еще любит Уэнсдей той нездоровой и калечащей любовью, которая по праву является двадцаткой на шкале боли Макгилла – тошнотворная, мучительная, ужасная и похожая на пытку.       Его руки сами тянуться к посылке, и изящные длинные пальцы касаются края атласной ленты; всего доля секунды – Ксавье решительно снимает все лишнее с черной коробки и откладывает в сторону крышку, заглядывая внутрь. На дне лежит что-то прямоугольное, больше похожее на папку с документами, а сверху – куб, обернутый в серую упаковочную бумагу. Он достает его и, держа обеими руками, пристально смотрит на маленький стикер с надписью «Для Винни». Сперва хочет сорвать всю обертку с чертового подарка от не менее чертовой Аддамс, чтобы посмотреть, что скрывается за ней, но когда гнев стихает, начинает аккуратно разворачивать все слои упаковки – мальчик определенно будет рад получить что-нибудь от жуткой гостьи из своих снов.       Ксавье убирает остатки бумаги в сторону и видит перед собой того самого скорпиона Неро, спрятанного под стеклом. «Я дарю тебе свое черное сердце», — гласит записка, вложенная вместе с подарком. Мужчина непроизвольно улыбается, вспоминая историю Уэнсдей о том, как она «выплакала все свое черное сердце» на похоронах любимого питомца, и ставит стеклянный куб на стол рядом с коробкой, на дне которой все еще покоится таинственная прямоугольная папка.       Руки не слушаются, предательски дрожат и потеют, когда он достает ее и кладет себе на колени. «Это ее рукопись», — проносится в голове, и он стремительно развязывает все веревки, которыми оплетена красная вельветовая обложка, чтобы быстрее увидеть содержимое.       На толстой стопке бумаг, прошедших через старую печатную машинку, лежит их совместная фотография с выпускного. Совсем юные, нарядные и… влюбленные. Сердце Ксавье громко стучит, мечется из стороны в сторону и ударяется о грудную клетку, так и норовя вырваться наружу. Шквал воспоминаний с новой силой обрушивается на него, не оставляя в голове места для мыслей о чем-либо другом: только он, только она и только они вместе. В ушах звенит от напряжения, с которым он рассматривает черно-белое фото в своих руках, и только сейчас мужчина осмеливается перевернуть его, обнаруживая новое послание: «Моя душа для тебя – открытая книга».       Он смотрит на первый лист рукописи, быстро пробегает глазами по тексту, судорожно листает на несколько страниц вперед и понимает, что это ее первый роман, который она писала еще в школе. И он написан про них: про юную сыщицу и парня-художника, влюбленных друг в друга.       Внутри все сжимается, и бешеная лавина чувств, уносящая остатки его здравого смысла и самолюбия куда-то за пределы человеческого сознания, лишает возможности дышать. Ксавье судорожно осматривает комнату, пытаясь переключить свое внимание на что-либо другое, но глаза застилает пелена слез, которые слишком давно рвались наружу.       Он убит и воскрешен в одну секунду. Он любит и ненавидит. Он смеется и плачет.       А еще он обязательно нарушит свое обещание, больше никогда не переступать порог проклятого антикварного магазина, потому что обязательно вернется туда вновь.