И вспыхнет пламя

      Лиза идёт по улице. Бредет туда, куда глаза смотрят. Всё просто обратилось в ничто. Одно огромное темное пятно, которое выделяется в дистрикте, где производят всю электронику. Тут электричество — это не необходимость. Не потребность. Нет. Это родина тока.       Вот только у этой девушки одна темень беспроглядная в жизни творится и больше ничего. Нет даже проблеска света. Она не видит ничего, кроме отражения собственных убитых глаз в зеркале по утрам. По утрам, когда её мать будит девчонку для того, чтобы та встала и пошла на учебу. Лизе бы радоваться, что она может учиться, что является роскошью для нынешнего устройства Панема. Образование в этом мире, где нормально живут только богатые уроды, драгоценно. Оно ценится дороже золота. Это буквально билет Лизы в тот мир, где не будет вечного едко оседающего на языке разочарования. Это горький вкус собственных проебов. Она из раза в раз разочаровывает всех вокруг себя. Своих близких. Преподавателей. И даже себя.       У неё никогда и ничего не получается. Она ничего не умеет. В учёбе она полный ноль. Ей просто не дано быть энергетиком, как все остальные в дистрикте. Ей не даётся учеба. Не даются эти странные расчёты, которым её пытаются научить каждый раз. Всё бесполезно. Она видит взгляды учителей каждый раз. Там танцуют огни разочарования, будто насмехаясь над её невыносимой тупостью. А Лиза лишь с каждым разом опускает голову всё ниже и ниже, стараясь быть незаметной. С каждой ошибкой, найденой в чертеже или каких-то непонятных цифрах, ненависть к себе растёт. И сердце морозится, будто его облили водой и выпихнули на мороз, не дав теплой одежды. Каждый проеб равен количеству её безразличия ко всему миру. Лиза ошибки свои считает и точно знает, что стала совсем непригодной для жизни.       Ей было не трудно признать, что она не такая, как все. Ей не трудно признать, что она сплошное разочарование. Принять, что из неё не выйдет ничего путного, просто. Действительно просто. Это неизбежность, от которой уже сбежать не получится, как бы быстро ты ни старался перебирать ногами.       Единственное, что было трудно, — это слышать разговоры родителей за стеной, когда они думали, что она спит. Они, конечно, не особо скрывались, но старались говорить тихо. Лиза тоже плакала в подушку, стараясь быть тихой, чтобы они не услышали. Чтоб не знали, что она в курсе. Тогда отец сказал впервые, что Лиза подвела. Они надеялись, что их ребёнок будет таким же умным, как её родители. Хотели, чтобы она взяла от каждого из них то, что считали в себе самым лучшим. Но вышло так, что дитя — это не кукла, и уж точно не игрушка, которую можно выбрать. Ребёнок — это живой организм, который может не оправдать чужих надежд. И это было больно для её родителей. Больно понимать, что единственный ребёнок вышел дефектным. Не таким умным, как оба родителя.       А Лиза рыдала каждый раз, идя домой после учебы, неся в своей сумке очередную ошибку. Она даже думала, что она сама ошибка. До сих пор так думает на самом деле. Родители стараются не говорить с ней и лишний раз не пересекаться, кроме как за столом. Видимо, не хотят огорчать и себя, и девочку, которая по сути ни в чем не виновата. Просто так получилось. Но эта черноволосая девочка до сих продолжает винить себя беспричинно. Продолжает всё так же плакать, идя домой, уже просто по привычке, потому что чувств больше не осталось. Эмоций тоже. Она устала. Слишком сильно устала.       Устала чувствовать себя лишней в этом мире, где каждая роль предрешена до рождения. Роли в этом жёстком мире, где царствует только Капитолий, никто себе не выбирает. Никто не пишет свою судьбу сам, потому что выбора никому не дают. Отнимают у еще не родившегося ребенка. У дитя, которое еще не появилось на свет.       И это всегда убивало Лизу. Если бы она только могла выбраться, то точно бы сбежала из дома, чтобы не мозолить глаза родителям своим разочаровывающим лицом. Но ей никогда не выбраться из дистрикта номер три, где живут только умные. Те, кто создают что-то на благо Капитолия и всего Панема. А что может создать девчонка, которая даже просто посчитать какие-то дурацкие цифры не может? Разочарование для всего государства? Для всего народа? Для жителей своего дистрикта? Хорошее же изобретение. Ничего не скажешь. Слова излишни там, где уже кончились какие-либо эмоции. Просто взяли и кончились. В один миг всё стало таким серым. Однообразным. Только усталость горела немного другим цветом.       Лиза бредет по ночной улице, не разбирая дороги. Просто идёт куда-то, несмотря на дождь и то, что ночь уже всех в сон погрузила. Просто идет, не думая почти. Воздухом дышит и решает, как же жить дальше. Скоро голодные игры. И они будут женскими.       Лизу это тешит. Надо же. Даже тут ебаное разделение. Опять разбили так, как будет удобно, прямо как дистрикты. Даже смешно. Интересно, как будет в этом году. Что нового сотворят? Вызовут детей на бойню, где все друг друга убивают? Или как? Выбора всё равно никому и никогда не дают. Смысл маленьких детей тогда держать? Пусть на верную смерть тогда сразу отправляют, чтоб не мучились в вечном ожидании.       Потому что каждый раз, из года в год сердце замирает от страха, когда произносят имя очередного трибута. Очередного пушечного мяса на пути профи. На пути тех людей, которых учили побеждать. И это никогда не было справедливым. Только дела до этого никому нет.       Девушка пинает какой-то камень, на дороге валяющийся, желая быть им, чтобы на неё внимания точно так же не обращали. Просто потому что ей надоело быть живой. Уже восемнадцать лет она прожила, а желание жить так и не пришло. И не придет, наверное, никогда вовсе. Лиза больше не надеется. Надежда — это непозволительная роскошь для такой, как она. Для такой слабой и тупой, которая не знает, как ей жить вообще в этом мире дальше.       Идёт, смотря на то, как город устроен. Как люди тут живут. На дома смотрит. Какие-то богаче. Какие-то беднее. Это, наверное, нормально. Хотя откуда ей знать, она никогда за пределами своего дистрикта не была. И не побывает никогда. Потому что ну кто она такая, чтобы покидать то место, которое ей Капитолием выбрано? Она же в конце концов не президент и не победитель игр. Она просто девчонка не из богатого рода и даже без охуительно умных мозгов.       Смотрит на всё то, что должно зваться родиной и чувства какие-то вызывать, а всё равно безразличие жжет душу. Хотя какая там душа? Так. Темная пещера, где светлого нет ни грамма. Она не гребанный счастливчик, у которого есть деньги на то, чтобы самому себе жизнь выбрать. Поэтому так темно.       А на улице наоборот — светло. Почти как днем. Горят фонари, которые есть не в каждом районе. Это же роскошь, которая не каждому дана. И Лизе бы радоваться, а она только морщится. Дожили. Даже свет — роскошь. В книгах по истории всегда говорилось, что раньше было совсем по-другому. Что мир не кончался на двенадцати дистриктах и одном большом городе. Говорится, что почти все были равны. Тогда за свет, наверное, не боролись.       Девушка знает, что в дистриктах наподобие двенадцатого вообще царит бедность. Люди там почти голодают, но всё равно вынуждены работать каждый день, бывает даже, что ночами и целыми сутками напролёт. И это пугает до жути. Не работа — нет. А гребанная несправедливость. Почему те, кто живут в Капитолии, не работают, а лишь тратят то, что им, по сути, не принадлежит? А те, кто заслуживают хотя бы мизерный отдых, трудятся не покладая рук.       Единственное, что в этом мире вызывает хоть какие-то эмоции, — это ебучая несправедливость, которая преследует с самого рождения каждого человека, который родился за пределами богатых семейств. Это злость, которая разжигает ненависть внутри. Это единственное, что может чувствовать замороженное сердце Снежной королевы. Это единственное, что не дает Лизе умереть от отчаяния и холода в сумраке мрачной пещеры холодной души. Злость чуточку греет, делая мир немного ярче, чем просто серый. Но долго ли сможет злость греть озябшие плечи той, которая жить уже совсем не хочет?       Лиза останавливается и смотрит на небо, пытаясь найти хоть какие-то ответы. Хочет увидеть хоть одну подсказку, которая жизнь невыносимо сложную сделает проще хоть на чуть-чуть, подсказав правильный путь. А дождь всё капает и капает, будто небо плачет и скорбит по кому-то. А Лиза завидует, потому что плакать почти что разучилась. Если роняет солёные дорожки, то только по привычке, потому что внутри, кажется, всё умерло давно, и чувствовать больше не дано. Небу девушка завидует, потому что оно, в отличие от неё, свободно и вольно делать то, что хочет. А она так не может и не сможет никогда, пока не умрет. Наверное, только умерев, можно испытать то самое яркое чувство свободы, когда никто не отнимает у тебя выбор. Когда никто не забывает твою жизнь.

***

      Отшельническая жизнь Юли началась практически с самого рождения, несмотря на весь пафос она считала именно так. После рождения отец не успел взять малышку на руки, как его выбрали для Игр, а у девочки отняли отцовскую любовь. Она никогда не узнает, каково это, быть папиной дочкой, единственное, на что была способна девочка, — завистливо глядеть на соседских детей, которым повезло больше, чем ей. Тогда она вряд ли понимала, что позже столкнётся с большим кошмаром, что заберут и мать, пытавшуюся хоть как-то вытащить их с самого дна. Зарабатывая деньги собственным трудом, силами и энергией, она знала, чего хочет для своей девочки. Юля была последним подарком от покойного мужа.       И когда её не стало…       Юля осталась совершенно одна.       Долгое время ей приходилось стучаться в дома и просить еды, забивая на свою гордость. Ей было важнее поесть, попить воды, получить хоть толику тепла. Приходилось взрослеть раньше по понятным причинам, найти подработку у соседей, получать еду и кров, помогая чужим людям по дому. Желания жить в ней не было, как и двигаться дальше, поэтому к своим восемнадцати годам у неё за спиной ничего, кроме многочисленных попыток покончить с собой. Только подруга, ставшая её личным ангелом, помогала держаться на плаву, не потерять остатки себя. Это была дочь соседей, милая девочка Катя, которая всегда была добра, даже помогала с работой по дому и всегда угощала сладостями. Эта девочка с румянцем рассказывала о своей первой влюблённости, а Юля умирала в этот момент, ведь чувства к этому человеку были совершенно не дружеские.       — Он… он пригласил меня на танцы! — тихо шептала Катя, держа за руку подругу.       — О, — пытается выдавить улыбку девушка лишь из-за уважения к ней. — Поздравляю.       — Он мне так нравится, — вздыхает подруга и ложится на кровать, мечтательно прикрыв глаза. — Если честно, по ночам я представляю, как он поцелует меня!       — Ты слишком легкомысленна, — хмуро отвечает Чикина, отодвигаясь.       Обижать драгоценную подругу не хотелось, но жгучая ревность, пронзившая сердце, не позволяла действовать разумно. Огромное желание устроить скандал сдерживала разумная её часть. Кто она, чтобы так себя вести? Та, кого по доброте душевной приютили, теперь возомнила себя непонятно кем?       — Но я нецелованная, — отворачиваясь к стене, ещё тише говорит Катя, — боюсь, что разочарую его.       — Это бред, — краснеет Юля, представляя, как забирает этот поцелуй себе.       Её можно считать эгоисткой за это желание обладать той, кто никогда не взглянет на неё? Чикиной остаётся лишь корить себя за детское поведение, успокаивать Катю и подталкивать в объятия другого человека. И когда вечером следующего дня она увидит опухшие губы, окончательно примет для себя решение избавить мир от такой грязи, как она. Юле хочется причинить вред этому мудаку, но она не может, ведь в таком случае будет больно той самой. И поэтому всё, что остаётся ей, — молча провожать Катю на встречи с ним, изображая радость каждый раз, когда та возвращается. Уже не стыдно быть лицемеркой, готовой на всё ради себя, главное, чтобы другие были счастливы, а себя она похоронила вместе с родителями.       Сегодня в обед будет жатва, а значит грядут перемены. Сейчас она молится лишь об одном — чтобы судьба выбрала её.       Оглянув безразличным взглядом всех из своего дистрикта, Юля ухмыльнулась: многие дрожали от страха, держась за своих близких, их пропитал грядущий ужас, в такие моменты они готовы абсолютно на всё, могут даже самих себя предать, теряя голову от эмоций нахлынувших, и она знала, каково это, лучше всех. Только она ни за кого не тряслась, а лишь ядовито ухмылялась, получая ненормальное удовольствие от чужих страхов. У неё их практически не было, а самое худшее уже произошло. Семьи нет, её возлюбленная желает парня и до неё дела нет, они практически перестали общаться, а сегодня подруга предала их традицию и пошла с ним на жатву, лишив единственной возможности лишний раз подержать за руку. Когда Кате страшно, она превращается в другого человека, тянется первая, даря крепкие объятия.       Теперь этого нет.       Достав из кармана сигареты, украденные у отца семейства, пока тот отдыхал, Юля прикуривает и прикрывает глаза. Большая вероятность того, что это последние затяжки в её жизни, так что она постарается получить максимальное удовольствие. Кто-то говорит, что сигареты — смерть, так вот, Чикина готова их засмеять, ведь она до сих пор жива, несмотря на долгие годы курения. Первый раз она попробовала окурок, оставленный мужчиной у них на столе, сделав пару затяжек, Юля начала кашлять, привлекая к себе внимание, тогда Павел не стал ругать девочку, посчитав детской шалостью. Второй раз это случилось после ссоры с Ингой, той, что стала ей матерью, женщина сильно разозлилась на неё из-за упрямства и неуправляемого характера, поэтому она приняла очень мудрое решение — сбежать из дома. Блуждала она недолго, уже к утру вернулась и получила ремнём по заднице. За побег или сигареты — до сих пор загадка.       Единственное в серой толпе, что привлекает её внимание, — это такая же безразличная девушка с татуировкой «Индиго» на шее. Прочитав, Юля потёрла нос и улыбнулась. В чужих глазах была отрешённость, похоже, не только она настроена крайне решительно. Но разглядеть досконально не получается, взгляд находит Катю и сердце неприятно ноет — она держит за руку своего молодого человека, что-то ему говорит и угрюмо кивает.       Она не знает, стоит ли его винить в том, что они отдалились, ведь нельзя отрицать вероятность взросления. Девушки переросли детскую дружбу, ведь не всегда удаётся пронести общение через годы, не растеряв ниточки, связывающие их. Юля не вспомнит, в какой момент разговоры по ночам из ежедневных превратились в дай бог один раз увидеться, не говоря уже о чём-то личном. Ей бы винить подругу за такое наплевательское отношение, но вот в чём её вина? Катя стала старше, ей уже девятнадцать, в её возрасте нормально заводить отношения, и кажется, что Чикина лишь оправдывает действия второй. Только иначе у неё не получатся. Слишком многое их связывает.       Когда называют имя Елизаветы Андрющенко, нет криков расстроенной матери, лишь гробовая тишина. Когда та поднимается по лестнице, она признаёт в ней ту самую Индиго, которая отличалась своей отстранённостью. Про себя Юля думает, что едва ли та расстроилась, услышав своё имя, с огромной вероятностью девушка была готова с самого рождения. Между ними есть что-то общее, может, они даже поладили бы, оказавшись в другой вселенной, но, к сожалению, в этой они видятся последний раз.       В этом году будет женский отбор, значит будет ещё одна девушка, Юля не знает, как это описать, но внутри всё затряслось. Резко стало не по себе, словно она готовилась к чему-то плохому, а если выберут её — это плохо? Вот только назовут ли её имя оставалось загадкой до определённого времени.       — Екатерина Петрова.       Стоп.       Что?       Бешеное сердцебиение. Пульс отдаётся в висках, а перед глазами всё плывёт.       Быстро поворачивает голову к Кате, они встречаются взглядами, и хочется верить, что это шутка. Слышится плач Инги, видит то, как Павел сдерживается, а подруга замерла на месте, лишь смотрит на неё, пока по щеке катится слеза. Юля знает, что за ней уже идут люди, чувствует, как её трясёт, теряется в пространстве. Не может поверить в этот ужас, неужели на ней в самом деле проклятье, раз уж всех дорогих людей забирает костлявая сука? Девушка только обрела покой, научилась жить с травмами, готовясь каждые два года к смерти, как эта дрянь снова обходит её, тянет тонкие руки к близкому человеку, радуясь, что доставит очередную порцию боли.       Почему Катя? Есть же она, вот посмотрите, чёрт возьми! Заберите наконец-то того, кто хочет, кто готовится морально, а не причину просыпаться по утрам. Дело не столько в симпатии, сколько в привязанности, двух подруг связывает не только время, но и общая жизнь. Зачастую они делали одни и те же вещи, считая себя сёстрами, их связь более глубокая, несмотря на прохладность в настоящем.       Сначала её лишили отца, заставив одну только женщину тащить на себе семью. Потом оставили без последнего любящего человека, бабушек и дедушек у неё никогда не было — те умерли до её рождения, но даже такой любви не получила несчастная Юля. Это похоже на то, что кто-то сверху играет ею, словно марионеткой, пытаясь найти ту грань, после которой истерзанная восемнадцатилетняя девочка окончательно потеряет себя. Все эти годы кто-то за неё решал, выбирал, кого она лишится, кого обретёт и как будет жить, но больше она не допустит этого. Если и сейчас потеряет близкого человека, то она не знает, что от неё останется, только кости и мясо, а душа испарится.       Взвешивая все за и против, она делает первый шаг в пропасть.       — Я доброволец, — громко говорит Юля, чувствуя, как все взгляды устремлены на неё. Ей бы рассмеяться от такого внимания, всё-таки обычно она невидимка для всех, но хочется плакать.       Решительными шагами она направляется к сцене, гордо выпрямив спину, Юля идёт без сожалений. Она знает, что подписала себе смертный приговор, знает, что не будет бороться за жизнь, но почему-то проскакивает мысль о возможностях, которые теперь никогда не станут реальностью. Остаётся надеяться, что замершая Катя будет её помнить и проживёт счастливую жизнью.       И вот теперь они стоят вдвоём: странная Индиго и она, девочка, которая хочет умереть. Иронично?

***

      Кристина Захарова всю свою жизнь готовилась к Голодным Играм. Вся жизнь состояла из тренировок, которые выжимали душу до основания и боли. Не существовало ничего, кроме каждодневных походов на тренировки, где ей вечно тыкали на то, что она делает что-то неправильно. Всё и всегда не так. Её единственную заставляли так ебашить, как машину, на которой раскатывали миротворцы. Из неё лепили лучшего бойца. Лучшую убийцу.       Никто даже не сомневался в том, что именно она будет представлять дистрикт два на одних из игр. А на каких — это был всего лишь вопрос времени, которое для девушки тянулось так долго.       Ей нравилось убивать. Всегда нравилось. Она любила забирать чужие жизни, смотря в потухшие глаза своих несчастных жертв. Их было не так много. Это и было камнем преткновения, ведь Кристина любила быть палачом. Каждый раз, когда эйфория от очередного зверства уходила, наступала ломка, которая убивала своей болью. Захарова дышать, нахуй, не могла. Ей было больно не убивать. Она не знает, почему стала таким животным. Стала такой жестокой ко всему миру. Не знает, почему стала профи, как их называют. Ничего не знает и ничего не понимает. Хочет только одного: стать победителем. Хочет, чтобы весь Панем смотрел на неё с восхищением, ведь она смогла убить хотя бы половину из тех, кто бегал, как кролики, по всей местности арены.       И сейчас, когда снова убивает свои кулаки ударами о грушу, думает лишь о том, что если её не выберут, то она вызовется добровольцем. Этот год — последний раз, когда она может поучаствовать и доказать что-то себе и вообще всем вокруг. Это последний год, когда она может безнаказанно убить столько людей несмотря на законы. Она хочет стать для своей семьи, которая про неё давным-давно забыла, человеком, которого невозможно не заметить. Она хочет стать значимой.       Хочет, чтобы все знали её имя. Хочет себе славу, которая есть у победительницы прошлых игр. Ведь Кристина Штрэфонд выиграла, вырвав свою победу зубами из шеи Кашириной. И девушка на неё равняется. Равняется на ту, которая убила безжалостно ради своей победы. И бьет грушу еще сильнее, не боясь травмироваться перед самым важным этапом в своей жизни. Не боится, потому что пока живет — может играть. Она сможет играть даже с одной рукой или ногой, потому что это самое важное, что есть и будет у неё в жизни. Если она не сможет победить, и расклад будет не в её пользу, то она уйдет из этой жизни красиво. Покончит с жизнью прямо на арене, чтобы было красиво.       Конечно, она уверена в своих силах, но она не раз видела, как профи уступали тем, кто гораздо слабее их во всем. Смотрит на мир реальными глазами, ведь как ни крути, ей уже восемнадцать, и это последняя жатва. Это решение её судьбы. Она не хочет остаться никем и стать паршивым миротворцем, как её отец. Девушка никогда в жизни такой судьбы не желала, потому что такие люди ничего не значат для Капитолия. А ей не хочется стать мелкой пылинкой, которую может стряхнуть каждый богатый ублюдок. Ей хочется быть той, которая сможет управлять своей жизнью, не опасаясь кого-то, кто сильнее её в чем-то. Не боясь того, кто превосходит её хоть в каком-то аспекте.       Это бой не на жизнь, а на смерть. И она дала себе слово очень-очень давно, что победит, чего бы ей это ни стоило. Победит, даже если придётся убить свою гордость. Победит, даже если придётся унизиться ради выигрыша. Наступит себе на горло тяжелым ботинком, но порвет всех и выдерет победу из чужих рук, как бы те ни сопротивлялись. Кристина ненавидит проигрывать. Это принцип. Или победа, или смерть. Он непреложен, как любой закон, установленный властью президента государства. Поэтому Захарова никогда не проигрывает.       Не было ни одного раза, когда она позволила кому-то превзойти себя. Не позволит даже сейчас, если придется убить маленьких девочек, которые, по сути, еще невинные дети. Не смилуется и не позволит уйти живыми, потому что это проигрышная позиция. Жалость — удел слабых. Жалость противна той, которую никто и никогда в её жизни не жалел.       Или сегодня, или никогда, — думает Кристина, когда ставит свой отпечаток кровью в последний раз в своей жизни как участник жатвы. Процедура не из приятных, но девушке абсолютно всё равно, потому что она привыкла к этой алой субстанции, в которой планирует искупаться. Она планирует утопить всё поле Игр в крови, чтобы ей потом умыться. И ей не противно, потому что это всего лишь желание. Желание, которое хочется осуществить как можно скорее. В этом ничего постыдного нет. Она знает все людские грехи и мысли, оттого не стыдится, потому что её желания по сравнению с теми — просто белый сахар, являющийся большой редкостью для бедных районов. Она лишь сжимает кулак сильнее, позволяя ногтям ранить грубую кожу.       Я не должна дать кому-то забрать мой шанс, — мысль, которая кружится в голове всё время, пока на главной площади собираются запуганные люди, боящиеся, что их выберут. Глупцы, да и только.       Чего бояться? Это же буквально то, ради чего стоит бороться. И даже не из-за денег, которыми попытаются восстановить психику победителя, которая страдает очень-очень сильно за всё время игры в кошки-мышки. Нет.       Это игра за влияние, которое есть у каждого, кто выиграл. Это то, что позволяет этим людям не бояться, что кто-то будет указывать им, как жить. Это то, что разрешает посылать всё нахуй. И Кристина самой собой не будет, если кому-то позволит это у неё отнять и оставить её с разбитым корытом. Кристина убьет любого, кто дерзнет у неё забрать то, что принадлежит ей по праву.       Какие все жалкие в своем страхе, — так думает убийца внутри неё, которая никого и никогда не боялась. И не будет.       Девушка смотрит, как многие роняют слезы, жалея себя, хотя их ещё не выбрали. Какие дуры, Господи. Она с отвращением осматривает лица тех, кто не просто боится, а еще и чуть ли не в истерике бьётся даже от шагов организаторов к сцене, где стоят колбы с именами. Какая странная система. Каждый год имя написано ровно столько раз, сколько человеку лет. Кто это придумал? Кто такой умный?       Имя Кристины брошено восемнадцать раз, и девятнадцатого уже точно не будет. Это вызывает непонятные чувства. Девчонка еще не определилась, как их интерпретировать. Потому что чувства и эмоции для неё почти чужды.       Сколько уже можно тянуть? — детское поведение вроде бы взрослого человека, который просто хочет поскорее узнать результаты решающего приговора. Ей просто нужно знать.       Нетерпение и злость грудь начинают разрывать когтями неуверенности, что может пойти что-то не так. Она боится, что если её выберут, то кто-то вызовется добровольцем. А она этого не хочет. Она этого просто не простит. Если это случится, девушка готова устроить кровавую баню ради того выродка, который посмеет посягнуть на её выстраданное годами место, которое ей по праву принадлежит. Когда звучит стук каблуков, который раздается на сцене, девушка встает по стойке смирно, как их учили в академии.       Преклоните колени, несчастные, перед будущим победителем, — это торжество, когда Кристину вызывают к колбам второй. И никто не смеет вызваться добровольцем. Это радует, и она ликует, внутри сгорая от гордости за себя. Она наконец-то станет той, кем мечтает быть уже очень давно. И это, блять, просто чудесное чувство.       Зубы сжимаются от предвкушения будущих убийств, где будет много крови и боли. Ей не терпится уже выйти на арену и начать схватку с теми, кто даже быть на Играх не достоин. Ей не терпится разъебать тех, кто думает, что им будет просто забрать победу. Захарова слово дает, что никому не даст спуску и будет гонять участников, как дичь.       Стоит на пьедестале, смотря на всех свысока, радуясь глубоко в душе.       Кажется, что эти Голодные Игры запомнятся надолго всем, ведь такого еще не было. Такого ещё никто не видел. Никогда столько разных людей не собиралось на арене, чтобы убить друг друга. Никогда на этой арене еще не было Кристины, которая поклялась своей душой убить всех.