i sometimes wish i'd never been born at all

иногда странник думает о том, что бессмысленность его никому не нужных страданий, размером с пыль, можно было бы уместить в одном (не)ловком движении руки по горлу. когда бы он зажал клинок кадзухи, который тот обычно хранил в голенище своего сапога. иногда скарамучча думает о том, что он мог бы сравнять весь мир с землёй, чтобы доказать свое величие, сравнимое по своему блеску разве что с богами. нет, он выше, чем боги. но бесконечно ниже, чем блеск его собственного солнца, пред которым он склоняет голову где-то в ночи, стоя на коленях перед кроватью сладко спящего юноши. его грудь мерно вздымается. в свете луны от окна хорошо можно рассмотреть и то, как отливают серебром его светлые волосы, разметавшиеся по постели. сказитель думает о том, что он мог уйти ещё символичнее: достать клинок, который кадзуха хранит у самого сердца в бою, рукоять которого инкрустирована кровавым камнем. вонзить в пустую грудину холодный металл – и дело с концами. он задыхается, мелко и задушенно глотая воздух порциями, когда стоит на коленях между открытых дверей, ведущих в купальные комнаты. кровь капает на деревянный пол, обещая не отмыться ни после первой, ни после второй попытки спасти интерьер. кинжал отбрасывается с гулким звоном, а руки выворачиваются в шарнирах в попытках зажать кровоточащую грудину. каэдэхара кадзуха может поклясться, что никогда не видел столько страха в глазах бездушной и бессердечной куклы. но сейчас он видит в них лишь свое отражение и движение губ, в почти что безмолвии молящие о спасении. почему чужие руки знают, как зажать рану на груди. почему укладывают так бережно, но вместе с тем оперативно. бинты с собственных рук кадзу срывает и обматывает вокруг чужой груди, сам едва сдерживаясь и причитая на грани слышимости: — нет, только не снова. ты не можешь сделать это со мной снова. маленький мальчик видит перед собой маму. её тёмные глаза с блеском, так похожим на сияние молнии в непогожий день, касания теплых ладоней. как иронично, что один и тот же человек может лишить нас всего. кадзуха видит перед собой тело томо в крови. странник видит перед собой занесенный меч матери. блондин остервенело фиксирует бинт, пока в голове стучит только одно: сегун забрал одного, заберёт и другого. — кадз, — непослушные и сухие губы с трудом выдыхают изнутри звук. — да? — как думаешь, если я всего лишь кукла, то почему так больно и холодно? за окном летняя ночь, а улыбка его человека всегда теплая и солнечная. не вина кадзухи, что скарамучча совсем не о своём теле. он знает, что удар клинка пришёлся ровно в то место, где нестерпимо ныло уже который год. с каждым днем лишь сильнее подвывая, словно шквал ветра. на душе бездушной куклы был всегда отпечаток боли, а в сердце пустота и холод. и сколько бы кадзуха ни пытался, он не мог изменить сего факта. милосердно ли было бы дать ему уйти вот так? просто лежать бы в своей постели и слушать, как он задыхается, теряя кровь. в жилах человека напротив течёт кровь того, чьё сердце однажды спасло кукле и многим людям жизнь. даже спустя года нива оставался рядом в груди их обоих. даже спустя года сердце с той же кровью обещает ему спасение. знал ли об этом кадзуха, жадно вдыхающий и бегающий глазами по запятнанным тканям одежды? вряд ли. как иронично, что один и тот же человек может дать нам все. кровь нивы одновременно даёт ему жизнь и есть его жизнь в обличье человека напротив, склоняющегося ближе. темноволосый юноша протягивает слабо руку к чужому лицу, чтобы дотронуться до холодной щеки. светлая кожа портится грязными подтеками грязной крови. скар морщится, не зная, как ему преодолеть это рвущееся изнутри отвращение. как ему преодолеть себя. кадзуха обхватывает его ладонь, сжимая испачканные пальцы без колебания. он хватается за руку так, будто бы вся его жизнь зависит от момента, который происходит сейчас. в каком-то смысле так оно и есть, потому что весь его мир сужается до красного и горящего в голове: я не могу его потерять. они так и сидят до самого рассвета, потому что кадзуха не может расслабиться, даже чтобы просто закрыть глаза на секунду. он внимательно смотрит за тем, как вздымается мерно чужая грудь, изредко свистит воздух сквозь сжатые зубы. кукле это и не нужно: дышать. но сейчас он делает это рефлекторно и чтобы преодолеть боль. а еще для того, чтобы показать кадзу, что он правда жив. тот следит и отмеряет секунды, которые тратятся на вдох или выдох. он готов не спать всю ночь и следить за тем, чтобы это дыхание если и оборвалось, то только потому, что скар решил перестать разыгрывать этот спектакль и ему стало лучше. он прячет глаза, отворачивается, но чужие ладони сжимает до онемения. он не знает, куда ему податься и что делать дальше. история переписана, но ничего не изменилось. с кадзухой они повстречались случайно. но ведь случайности не случайны. их судьбы оставались связаны и соприкасались даже тогда, в прошлом, до того, как он вмешался в код этого мира. проживя сотни жизней в одной и добавив к этому ещё одну, маленький куникудзуши все так же боится ступить вперёд. он цепляется за призрачные отголоски прошлого, стараясь разглядеть лицо старого друга в лице напротив. цепляет красную прядь беглым и стыдливым взглядом. изнутри сжирает это пробирающее чувство того, что он остался совсем один. ни ненависти к матери, которая о нем позабудет. ни горечь дружбы с людьми. ни больной одержимости в желании быть нужным хотя бы на хирургическом столе в качестве подопытного кролика в руках безумного доктора. сейчас он не был нужен нигде. ни как кукла, ни как оружие, ни как подобие человека. и это так страшно – допустить хотя бы малейшую мысль о том, что он ошибается. ведь все эти годы, десятки лет он свято верил в три предательства, замкнувших порочный круг его жизни. наивным щенком он бежал к каждому, кого встречал на своём пути: проходящий мимо храма мужчина, случайный человек в деревне, одинокий ребёнок. он не осуждал и не рассматривал слишком долго ни одного из них. он подходил ближе, давал коснуться себя и признавал человека своим. позволял всё и даже больше. он бежал по пятам за ним, доверчиво потираясь щекой о тёплые руки. почему же эти руки раз за разом выбрасывали его? и что теперь. просто отпустить? позволить себе жить дальше без каких-то предрассудков и тягот на душе? может ли он позволить себе закрыть глаза на все то, что произошло в прошлом по его вине. может ли он так просто отпустить и простить тех, кого уже нет рядом, в первую очередь ради себя самого? скарамучча уже не был тем наивным ребёнком, как пару десятков лет назад. руки у кадзухи такие же тёплые, но кто сказал, что в этот раз они не ранят. пожалуй, в этом они отличались. ещё до того, как ирминсуль был переписан, наследник клана каэдэхара смог примириться с такой судьбой. он шагал вперёд, не оборачиваясь в прошлое, не сожалея и не стирая свой опыт. он учился на ошибках, извлекал уроки и продолжал нести в себе эту надежду и веру в лучшее. возможно, это действительно судьба — встретить того, кто пошёл соседней дорожкой, когда жизнь поставила перед выбором того, как они хотят идти дальше, как распоряжаться своим прошлым. он повернул направо, а скар — налево. их дороги долго шли порознь, но в конце концов привели в одно место. кадзуха все же засыпает, убаюканный ощущение реального тепла под боком. не эфемерного, которое вызываешь в воспоминаниях, надеясь ощутить, каково было касаться любимых и родных ладоней, плеч. он на периферии слышит знакомую поступь шагов. о куда же ты, мой дорогой друг? неужели вновь покинешь меня без предупреждения. но в этот раз я буду готов. реальное тепло осязаемого тела. как иронично, но кукла была живее любого человека в этот момент, пыша жаром жизни и боли. страдания рождают в нас ответный пожар и стремление к жизни, если не доводят до черты. силуэт его друга рассеивается дымкой с восходом солнца. теперь они видят друг друга по-настоящему. без призраков прошлого и желания восполнить утрату, потерю. кадзуха сжимает ладони настоящего человека, который обрёл сердце этой ночью. оно начало биться с желанием дать ему жизнь. в действительности же бьётся ли оно на самом деле? блондин может видеть, как вздымается чужая грудь в умиротворенном дыхании, но сердцебиения не слышит, как и раньше. возможно, он перепутал звук шагов с гулкими ударами за грудиной. может ли забиться искусственное сердце? может ли обрести крылья душа бездушной куклы? каэдэхара знает, что пусть стук сердца и не слышен, душа не осязаема, но все же этой ночью так или иначе они проснулись оба. танцуя всю жизнь со смертью, учишься доверять ей. знаешь, что так или иначе она не настигнет тебя раньше времени, а если кого-то заберёт, то так тому и быть. это ни за что не отменит факта того, как больно видеть некогда живые глаза – потухшими навсегда и лишь отражающими твоё лицо. – у тебя холодные руки, – кадзуха срывается с шепота на хрип, после долгого молчания вдруг подавая голос. растирает чужие ладони до розовых следов. настоящая кровь. там, под кожей. сетка вен, эфемереный пульс у кисти, который находится пальцем. — согрей, — скрытое разрешение на приближение. внутри все ещё бьётся о стенки в голове эта дрянная мысль "он бросит тебя так же, как и все", — но только пообещай мне. кадзуха вскидывает глаза, заглядывая в чужое сосредоточенное лицо. возьмёт ли скарамучча с него обещание, которое он не сможет сдержать? скар прикусывает губу задумчиво, но выдыхает совсем не то, что от него ожидают: — пообещай мне, что будешь греть их по первой моей просьбе. и снова прячет глаза, неуверенный и раздраженный от взявшихся откуда-то странных желаний. удивлённый взгляд кадзухи сразу же смягчается. он как не убирал руки, так и сжимает крепче, притягивая в свои объятья. – знаешь, – шепчет куда-то в волосы, выдыхая тепло и согревая чужой затылок щекочущим дыханием – думаю, что на полу все же слишком холодно и неудобно. давай вернёмся в постель. рассвет дарует свободу. рассвет прогоняет кошмары, страхи и предрассудки. он рождает новый день, и ночные мысли отступают. ещё одна ночь пережита. одна из сотен тысяч ночей, которые скарамучча провел в тяжелых думах. но, пожалуй, единственная, которую он в действительности прожил.