Монологи губной помады

Утро начинается без будильника. В полумраке комнаты, в которой колом стоят напряжение и нелюбовь, вижу, как взлетают ресницы Валечки. Она не спит. Она не спала половину ночи, утыкаясь в потолок. Не могла спать, потому что думала. Жаль, что нельзя слышать её мысли. Возможно, их слишком много. И они тяжелые настолько, что голову от подушки оторвать невозможно. Она еле встаёт с кровати, опуская ноги на мягкий ковёр. Дыхание сбивается. На секунду она замирает, думая, что это, скорее всего, лучшее за день. Который, на самом-то деле, и начаться ещё не успел, а уже стал ужасным. Она уходит на кухню, шуршит продуктами и переставляет посуду. А Степан продолжает спать, наслаждаясь остывающим местом рядом. Он давно её не любит. Она давно себя ненавидит. Между ними — почти гармония. Валечка возвращается с кофе, который роняет с грохотом на прикроватную тумбочку. Степан даже не шевелится. Она вздыхает, прикрывает глаза, прогоняет слёзы. Плакать мама всегда запрещала, вот она и не плачет. Она дёргает шторы в разные стороны, пропуская пыль и солнечный свет. За окном — весна. Маленькая новая жизнь, которую Валечка всё не может начать. Как бы прозаично, нелепо, смехотворно и тошнотворно это ни звучало. Степан накрывается одеялом с головой. А она собирается на работу. Валечка почти не смотрит на себя в зеркало. Одевается без него, волосы собирает — тоже без него. Ей так невыносимо видеть в зеркало себя. Ту самую, которую муж всем сердцем презирает. Которой не стесняется, обрывая вечерами телефоны каких-то девиц. Каждая точечка на теле — до дрожи. До истерики. Она хочет стереть свой контур с лица земли, лишь бы не чувствовать себя полной дурой. Опять слёзы. Она часто-часто моргает. Валечка прижимается ко мне в лёгком поцелуе. Ей это вряд ли поможет, а мне на целый день разлуки — будет мало. Но — больше никак. Я чувствую её дрожащее дыхание, чувствую беспокойство в руках и глазах. Она молчит. Я — молчу. Мы расстаёмся, когда она бросает взгляд на часы на стене. Снова опаздывает. Она уходит, и квартира с хлопком двери словно оживает. Степан наконец прощается с подушкой, оставляя все свои сновидения и фантазии на неё. Опустошает кофейную чашку одним взмахом жестокой руки. Секунду жмурится, разглядывая за занавесками двор. Второй этаж — видно почти всё. Даже Валечку, которая этим утром идёт на работу пешком. Через секунду в спальню влетают девочки, как две капли воды, похожие сами на себя и на маму, с портрета на комоде им улыбающуюся. Они такие сказочные, что от них сердце в груди удар пропускает. Они смеются и открывают шкаф с мамиными платьями. Сегодня очень трудный день — надо выбрать самую любимую мамину вещь, которая на каникулы поедет с ними к бабушке. Они дёргают за рукава офисные пиджаки и за подолы немногочисленные вечерние платья. Плечики со свадебным платьем давно пустуют, с них пыль пальцем можно собирать. Как и воспоминания о счастье, оно отправилось на помойку. Если бы это было в Валечкиных силах, Степан отправился бы следом. Девчонки хохочут так, что подпрыгивает чашка из-под кофе. Степан смотрит на них, и неясно, есть ли в нём хоть доля того, что когда-то полюбила Валечка. Он грозный, холодный, неаккуратный. От него хочется, если бы не четыре стены, бежать. Он хлопает ладонью о ладонь, подгоняя девчонок. Сестрички судорожно решают: шарф или бусы. Слегка спорят, веселятся. И, главное, тянут время, за которым тянутся и нервы отца. Он повышает голос, они берут сразу всё, что бросается в глаза. Минута, две, три. В приоткрытую дверь видно, как они уходят. И свет в прихожей гаснет до самого вечера. Прислушиваясь к тишине, я понимаю, что такого здесь совершенно точно не было в течение многих лет. Это ли не предвестник бури? Вечером свет зажигает Валечка. Она возвращается с работы напрочь измотанная, приводя на хвосте его. Степан заходит через секунду после неё. То ли у подъезда встретились, то ли он у здания ФЭС её ждал. Хотя, конечно, во второе верится с трудом. И то умиротворение, которое успело поселиться здесь, взрывается. Ему вдохнуть первый раз не дают, просто вскрикивают. С этого и начинается самый грандиозный скандал на моей памяти. Я вижу, как дрожат губы Валечки, когда Степан кричит на неё. Вижу, как кипятится последняя капля здравого смысла в нём, когда он собирает вещи. Кажется, он готовился к этому давно: чётко и отрепетировано берёт всё нужное. Она даже одёргивать его не пытается, не останавливает. Безмолвно рыдает, а я ничем не могу помочь. Её рука где-то рядом, но мне не дотянуться. Она становится лишь дальше и дальше. Отстраняется. Скатываясь по стене, забывается в немом плаче. Плаче по себе самой и тому последнему поцелую с мужем, которого не случилось. Мне больно за неё. Она сидит, смотрит в одну точку. Из неё будто разом вышла та Валечка, которая ещё утром дарила мне своё невесомое касание губ. Хочется кричать за неё и вместе с ней. Хочется обнять. Проходят минуты, тащатся часы. В какой-то момент нас выдёргивает звонком и тенью, настойчиво топчущейся под окном. Или цветы с клумб собирает, или что-то задумывает. А Валечка бежит к двери. На пороге стоит она. Рита. От неё пахнет улицей и единственной ромашкой, которую она из клумбы всё-таки стащила. Волосы у неё растрёпаны, а тушь немного потекла. Смешная такая. С ней улыбается всегда, даже если совсем нет настроения. Рита почему-то не пугается Валечкиного состояния. Ну, разве что смотрит странно. Странно — это... с любовью? От неё перехватывает дыхание. Весь воздух словно одним ударом выбивает, когда она проходит в спальню по-хозяйски. Она же может. Может? Оглядывается, прищурившись. Её взгляд лишь на секунду задерживается на мне, что я чувствую себя не на месте. Откуда вообще такие невероятные берутся? На неё смотреть и не наглядеться. Почти как героиня из книги про волшебников. Она колдует, интересно? Валечка стоит за её спиной. И следующий раз дышать невозможно, когда Рита к ней поворачивается лицом. Валечка предательски смотрит только ей на губы. Этот блестящий не от слёз взгляд в полумраке кажется слегка безумным, но обещает, что этой ночью снова не получится уснуть. А поцелуй, которым вдруг Рита в Валечку врезается, будто говорит, что всё будет хорошо. Я не знаю, куда деться. Утром я ни за что не смогу скрыть на Валечкиных губах следы этих диких поцелуев. Хотя, может, это даже и не нужно совсем.