Прости меня.

В старенькой книжке - розовое лето, отпечатки рук. Наброски слов могут принести потоки затерянного счастья. Твоё последнее касание терпеливо остаётся под словом "с любовью" и в который раз вышьет мою память в полноценную картину. Рассвет пробуждает около семи утра, а люди на тех же местах. Кажется, что это было лишь вчера, но уже сегодня ощущение медленно поглощающей пустоты. Что именно я теперь? Грязь на переплёте или полноценная душа? В любом случае, мне не вырваться. В старенькой книжке отдыхает любовь и тепло. Старенькая книжка - мой приговор на пожизненное лишение свободы. По-детски яркие цвета скучают в серых магазинах вдали от мыслей тонущих в грязи. Как удивительно легко у тебя получилось вернуть те чудеса, что остались в простой и беззаботной жизни, в давно забытых ощущениях тепла. Ты заслуживаешь больше четверти, ты заслуживаешь больше половины, ты заслуживаешь всего, одним своим существованием. Я не думаю, что смогу найти кого-то еще, похожего на тебя, и это то, что меня пугает. Может быть, я не видел тебя с четверга на пятницу. Возможно, даже с прошлой жизни я жду тепло, не зависящее от внешних условий - тепло откровенных слов, сказанных тобой в мой адрес. Так сколько же я не видел тебя? Кажется, много… но вновь открывая твою фотографию, сердце забьётся как-то несвойственно быстро. Наверное, это архив с неизвестной датой на полке, спрятал для тебя остатки моей любви. Знаешь, я правда хочу остаться здесь, и разбирать этот бесполезный хлам изнутри, рассматривать каждую секунду вместе и провести там всю оставшуюся жизнь. Я люблю тебя, Серёжа. Прости меня. Открывая дверь уже давно ставшей родной квартиры, Кир медленно вошёл внутрь, разглядывая аккуратно сложенную в улгу обувь. Понимает, что больше никогда сюда не вернётся. От осознания своей безысходности на душе становилось ещё отвратительнее и паршивее. Хоть бы его не было дома - Курсед оттягивал этот момент как мог, он не хотел, он, сука, не хочет разбивать и топить с головой кого то. Это было выше его воли, Кир морально сильный человек, но он не может обидеть свое чудо, отнять у Серёжи все то, что подарил, но шорох на кухне бьёт парню в грудную клетку, дышать трудно, глаза стеклянные. Лучи солнца окрашивают бледную кожу,и в этот момент дни становятся насыщеннее. Мы смеёмся о своих неудачах, нас накрывают тени деревьев. Я никогда не любил жару, но легенький жар твоих рук ощущается чем-то правильным. Теперь нас выслушает ветер, приятно охлаждая. Удивительно, к тебе тянутся даже бабочки, а небольшой водоём, кажется, хочет вечно наслаждаться твоим отражением в нём. Мы оба сидим здесь, под деревом, и я чувствую что растворяюсь каждый раз понимая, как счастлив рядом с тобой. У очертаний мрачного холода и замёрзших пятиэтажек, наступай на меня тем запахом, сбивающим с ног назад в теплый июнь ласковых будней. Окунув с головой в волны позитивных эмоций, отбери у меня противное чувство ностальгии по тишине твоих рук, наполняющим дефективным и калеченным счастьем. Пускай люди продолжают рассуждать о том, как несётся время, я только прошу, не оставляй меня с ними навсегда. Давай вместе унесемся во времена слепящего солнца, и, слушая лёгкий шум деревьев, влюбимся как в первый раз — Ты сегодня как то рано! Присаживайся, притащу тебе что нибудь покушать. - Серёжа выходит с кухни с лёгкими пятнами муки на своей нелепой тильняшке, которая Курседу до безумия нравилась, нравится и, наверное, будет нравится ещё долго - долго, но сейчас эта непосредственность убивает. Смотрит в эти зелёные глаза, старается запомнить каждую черту его невинного личика, а Акума лишь глупо улыбается, встаёт на цыпочки и целует в уголок губ, самостоятельно стягивая со своего парня длинный шарф. Через минуту оба оказываются на кухне, вот только Кир чувствует себя самым большим грешником, надругавшимся над святыней. —Я не голоден. Прозвучало холоднее, чем он рассчитывал, за это Курсед прикусывает щеку с другой стороны, глупо усаживаясь за стол. Не двигается. Не говорит. — Не голоден? Ничего страшного, как там на студии? Кирил все ещё бесит? - хихикнул Серёжа, натягивая миловидную улыбку. Курсед все ещё молчит, пока на столе стынет чай. Возможно, фруктовый. Вдоль их улицы, наверное, дребезжит трамвай, а холод заполняет пустоту между людьми. Кто-то выходит на следующей, другие же едут до конечной, в свои забытые городом многоэтажки. И все это так давит, что хочется разрыдаться, глядя на этого лохматого чертенка перед собой, он не заслужил, сука, никогда не заслужит такого. — Всё.. в порядке. Только прошу, не исчезай в этой пустоте, оставь мне какие-то намёки на поиск твоего смеха в абсолютно пустом мире. Нарисуй мне на теле хотя-бы хромающий вечер с иллюзией тебя, пожалуйста. Я так хочу оставить тебе своё время удачи и собственное "прекрасное далёко" Ведь у нас на двоих один бескрайний океан - забери мою часть, мне нужна лишь, по крайней мере, одна твоя искренняя улыбка. — Знаешь, я сегодня так устал, пришлось делать генеральную уборку. А ещё.. - Быстро начал тараторить Акума, подсаживаясь к Киру за стол. Они сидят напротив друг друга. Вот только для Курседа эта идиллия подобна пытке, ведь с каждым словом у него внутри все сжимается, а органы будто разрываются. "Замолчи, заткнись" - единственное, что металось в сплитовой голове. Он не может поступить так с Серёжей, пока тот беззаботно толкует о том, как хочет уткнуться в его плечо, обнять и просто заснуть. — ..Почему ты молчишь? Что случилось? - обеспокоенно проговорил Серёжа, окидывая сплитового грустным взглядом. Ты идёшь со мной по обнажённому и пустому городу. Меня не пугают твои мысли, ведь ночь для переживаний всего что происходит днём. Вокруг никого, мы одни. Серый фонарный столб и аисты. Я думал, нас с тобой связывают мелочи, а теперь даже страшно представить, что кто-то другой может впиваться глазами в твой взгляд, находя в нём любовь. Парк, лес или пляж, давай пройдем всё вдоль и поперек. А мы только покидаем первую улицу, и мне остаётся всего пять минут, только бы успеть сказать, что всё было не зря: даже если это окажется сном, спасибо за всё, милый. — Нам нужно расстаться. Грубо. Кир кладёт стыдливый взгляд на Акуму, глядя на то, как любимое личико меняется в эмоциях, сразу же добавляя — Прости. После чужих слов повисла тишина. Младший будто насильно выгибает брови наверх, сверля взглядом парня перед ним. Поджимает нижнюю губу. Глаза будто остеклянели, а Серёжа начинает безысходно метаться взглядом по кухне, желая зацепиться хоть за что то. Паническая атака. Губы приоткрываются, чтобы что то сказать, но сразу же возвращаются в исходное положение, начиная дрожать. — Ничего.. Я понимаю. Все хорошо, это нормально. Состав предложения звучит глупо, парнишка вновь думает не о себе, он опять отдаёт всю заботу Киру, прикрывая глаза, дабы не разрыдаться. — Всё скоротечно, и я рад, что ты посвятил мне свое время. - Серёжа старался сказать как можно увереннее, но в конце голос окончательно сломался, переходя на всхлипы без слез. Кир хотел обнять его, хотел утешить и рассказать все как есть, но он не такой, как остальные, он не хочет делиться своими проблемами с окружающими, не хочет грузить любимого мальчишку всем этим ворохом, заставляя судорожно волноваться о том, что у Курседа рак. Остался месяц. Он желал провести этот месяц с Серёжей больше всего на свете, но не желал умереть на чужих руках больше, чем остаться в живых, увидеть на почте то, что врачи перепутали анализы, увидеть, что он совершенно здоров, но кровь изо рта по утрам, что Кир старательно скрывал от Акумы, говорит совсем о другом. Но Курсед ничего не ответил, не утешил и не обнял на прощание, лишь томно закрыл за собой дверь, оставив ключи теперь уже от чужой квартиры на кухонном столе. И Серёжа совсем безэмоционально проворачивает связку в отверстии, чувствуя, как за Киром ушло и его сердце, влюблённость и все белые мечты. Теперь уже Акума не относится ко всему с миловидной улыбкой, лишь сползая по двери вниз и закрывая лицо руками. Боль разрывала грудную клетку, слезы душили нутро, не давая выхода, Акума лежал на полу, свернувшись клубочком и рыдая в голос, как не рыдал никогда. Недавно казавшаяся милой квартира в миг стала серой и холодной, всё тепло и краски будто покинули её. Серёжу била мелкая дрожь, иногда икая от чрезмерного плача и давясь, уже не видя ничего кругом, кроме мутной пелены от горячих слёз. Казалось, даже погода за окном не была такой душераздирающей, как пустота в его больном сердце. Никогда он не чувствовал себя так одиноко, как сейчас, последнее, о чем подумал парень, так это о том, как окончательно отрубится после своего срыва. Завтра новое утро уже начатого конца. Вряд ли завтра будет лучше, чем вчера. Любимая книга всегда стоит с краю, на ближайшей полке. Обычный перманентный маркер, но с твоими отпечатками пальцев, стал невероятно ценным атрибутом. Интересные разговоры всегда о прошлом, о самых-самых крепких и нежных объятиях, случайных цепких фразах, мимолётных зрительных контактах. Я так хочу чтобы ты понял, как я влюблён в твои слова, мысли и сердце. Бессовестно, возможно, эгоистично, все эти наборы букв, однако это истина. Сереженька, та красная ниточка, которая едва ли зацепилась за твоё запястье, всё ещё туго затянута в грудной области на моём теле, слева. Маленький пляж, где мы зарывали в песок всё стеснение и скромность, заменяя любвеобилием, уже хранит на себе только влажный снег, но это неважно. Я буду очарован тобой без срока годности, независимо от сезона, количества плохих или хороших событий, снов, ожиданий, времени. Ты моё самое любимое чувство счастья и приятной боли. Я люблю тебя, Серёжа. Прости меня.