every day i feel nothing.

      – Мне все равно. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: «Всевышний, опять?». Почему я должна открывать глаза по будильнику, что тяжелого в том, чтобы задушить меня подушкой во сне? Мне нравилось причинять боль людям, правда нравилось. Это вызывало какой-то трепет внутри и заставляло чувствовать себя живой, но… в Неверморе правила строгие, а новые проблемы с полицией мне не нужны, учитывая отношение местного шерифа ко мне… да и, знаете, не уверена, что это будет мне доставлять такое же удовольствие как и раньше. Вчера я скормила утке несколько медных монет и она утонула. Я делала так в детстве, когда было совсем скучно, но теперь я не чувствовала забавы. Не чувствовала ничего. Я даже пыталась сделать себе больно, но больно не было. Написание гребаной истории больше не приносит мне никакого удовольствия. Как будто вся та пустота, что была внутри меня, стала расти в геометрической прогрессии и заполнила каждую клеточку моего организма.       Ученики, сидящие на групповом приеме школьной терапии, переглянулись между собой. Их глобальные проблемы из серии «рассталась с парнем» или «мама хочет, чтобы я лучше училась» сузились до наноразмеров, после неожиданного выступления загадочной Аддамс. Все знали, что в сторону новенькой одноклассницы свой бескостный язык показывать не стоит, особенно, если опираться на слушечки, которые крутились вокруг загадочной персоны. Уэнсдей не была тихоней школы, но точно могла однажды пройтись по коридорам с чехлом от гитары. У нее не было друзей, да и она в них не нуждалась. Первое время рядом с брюнеткой крутился красавчик старшеклассник Ксавье, но его стараний девушка не оценила, так что теперь, единственный, кто имел небольшую дырку для просмотра закулисья была соседка Аддамс – Энид Синклер.       Что ж, Энид персона, которую тяжело не заметить. В начале семестра по кампусу даже шла речь о том, что директриса Невермора специально поселила такую нелюдимую Белоснежку, к такой очень взбалмошной Радуге из-за каких-то личных недоразумений с Аддамс старшей еще в студенческие годы. Когда спустя несколько недель проживания с Уэнсдей, тело Синклер весело бегало по саду, а не валялась в его кустах, одноклассники прозвали юную волчицу бессмертной, на что блондинка лишь отшучивалась, мол, выиграла в лотерею и теперь является счастливой обладательницей пожизненной подписки на выживание с Аддамс.       Про их взаимоотношения мало что известно. Они никогда не гуляли вместе и почти не общались на людях, если того не требовал очередной дурацкий конкурс или занятие в паре – Энид единственная, кто брал в пару брюнетку. Из того, что говорила королева сплетен можно было выудить, что девушки в целом то смогли поладить, но не имеют близких взаимоотношений, как это бывает у подружек, не смотрят вместе сопливые фильмы и не обсуждают мальчиков. Сугубо деловые разговоры про учебу, пасмурные дни и «Синклер, еще одна твоя приторно-блевотная вещь попадет на мою сторону и я выкину ее на помойку!».       Посетить «сборище ноющих пубертатников» – как любила выражаться Аддамс младшая, было, как ни странно, идеей Энид. Брюнетка до последнего парировала аргументами, почему ей не стоит появляться в столь унизительных сообществах, но под давлением Синклер, или ее длинных когтей, все-таки сдалась:       – На этом все. Надеюсь я могу идти? Хочу увидеть, как солнце наконец прогибается под силой звезд, – не дожидаясь ответа, девушка поднялась и закинула сумку с принадлежностями, которыми так и ни разу за весь сеанс не воспользовалась, на плече, – всего доброго.       – Уэнсдей, покажи свои карманы, – произнес школьный психолог и по совместительству виновник сиего торжества, прежде чем Аддамс покинула их зал, – вытащи все монеты и положи на стол у двери. Если из-за тебя передохнут все утки, думаю никто из присутствующих не будет против, если вместо птицы мы зажарим и подадим тебя ко Дню школы.       Остроумная шутка расшевелила аудиторию и кто-то даже выкинул шутку, мол, да че там ее готовить, одни кости обгладывать. Брюнетка развернулась к кучке недоумков и кинула монеткой в лицо главному шутнику компании. Изгои были навеселе, давно никаких пакостей не происходило в стенах Невермора и эта минутная шалость отводила душу. Единственный, кто не разделял всеобщего хохота – Энид. К слову, она была первой, кто покинул сбор после Аддамс.       Прошло минут семь с тех пор, как Уэнсдей отсалютовала всем учащимся и с характерным, для высоких ботинков, стуком покинула аудиторию. Синклер дружелюбно – то есть сладко и приторно, если бы это действие описывала Аддамс, попрощалась со всеми, кто делился своими переживаниями в этот день и отправилась на озеро, где непослушная изгойка кормила уток.       – Твою мать, ты что долларовая миллионерша? Где ты берешь постоянно деньги? – возмущенно прошипела блондинка, хватая девушку за тонкое запястье и блокируя ей кидок центом в воду. Уэнсдей быстро отдернула руку, но монету положила в карман. Ей понадобилось всего пару секунд, чтобы вглядеться в лицо своей оппонентки и придумать язвительную колкость в ответ:       – Твое лицо выглядит так, будто тебя переехал камаз. Ты чего такая хмурая?       – Могу сказать все то же о тебе, – обиженно ответила Синклер, садясь на траву рядом с девушкой. Они молчали от силы минут пять: Аддамс смотрела на закат, как и говорила ранее, а Энид все мялась, чтобы начать разговор, исхода которого она, по видимому боялась.       – Либо говори, либо укатывайся отсюда, – почувствовав сильное напряжение рядом, произнесла брюнетка. Она даже на секунду не глянула на девушку рядом.       – То есть ты совсем ничего не чувствуешь? И даже, когда…       – Да, совсем ничего, прикинь, – едко ухмыляясь, быстро протараторила Аддамс.       – Ого… понятно, – голос девушки утих, а взгляд затупился.       – Не произноси свое «понятно» так словно ты прямо тут разры… – Уэнсдей повернула голову в сторону блондинки и увидела, как та старается не начать выть от обилия соленых струй на своих щеках, – …даешься… Долбаный насос, Синклер, какая же ты дура! – ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы прижать страдающее тело к себе настолько сильно, чтобы блондинка чисто физически больше не смогла вырваться, – есть вещи о которых я не готова заявлять на всеобщую потеху и ты это знаешь, правда ведь? – Энид тихо всхлипнула, совсем немного расслабляясь и кивая в подтверждение слов Аддамс.       Прошло несколько секунд, прежде чем Уэнсдей запутала пятерню в блондинистых волосах и продолжила, набравшись смелости:       – Иногда я правда отпускаю токсичные шутки, – видимо слово «иногда» не совсем удволетворило два заплаканных глаза, которые устремились в брюнетку, но та не обратила внимание, продолжая, – но это не значит, что я вру тебе, когда целую на ночь и говорю о том, как сильно мои монстры тянутся к твоим плюшевым медведям. О, и я никогда не была намерена играть с твоими чувствами, если это предположение тебя так расстроило. Со мной тяжело бывает, признаюсь, самой иногда хочется свернуть себе шею, но, кажется, когда мы обговаривали эту тотальную разницу между нами, прежде, чем я тебе предложила отношения, ты была на все согласна и ничто тебя не смущало, – брюнетка качнула плечами, а затем немного отодвинулась назад, когда фигура Синклер неожиданно оказалась в миллиметровом расстоянии.       – В тот день ты подарила мне слишком красивые розы, было неудобно отказывать.       – Так вот в чем дело? – в темных глазах блеснули искорки, а на бледном лице закрасовалась улыбка, когда Синклер поменяла позу, устраиваясь на бедрах Уэнсдей и положительно закивала, подтверждая все свои слова – кажется, сарказм – это заразно.       – Мне бы хватило простого «извини, ты неправильно меня поняла», но Ваши слова, Уэнсдей Аддамс, заставили мое сердце отбивать чечетку, – тонкие пальчики перенеслись на скулы брюнетки, едва весомо вырисовывая ими линии на бледных щеках. Это вызвало добрую улыбку у обеих.       – Ты же знаешь, это в моем стиле, – руки нащупали талию Синклер и стали изучать каждый сантиметр нагого тела, что не прикрывал короткий топ.       – Не помню, я сначала влюбилась в твой стиль или в тебя? – тихо смеясь, уже прошептала Энид, после чего горячо накрыла чужие губы своими. Возможно прямо сейчас кто-то из общества изгоев заметил бы целующуюся парочку на берегу озера и разоблачил бы двух «подруг», если бы блондинка не отстранилась, чтобы добавить:       – И, Уэнсдей, прекращай мучать уток.