Положу тебя в мешок для трупов вместо моей постели

1. — Доброе утро, Уэнсдей! — Рядом с ее пишущей машинкой стоит тарелка с едой. Уэнсдей выпрямляется на своем стуле, слегка прищурив глаза при виде разноцветных ногтей, которые поместили ее туда. — На самом деле, это ужасное утро. — О, — глаза Инид смягчаются от сочувствия. — Что случилось? Прошлой ночью тебе снились кошмары? Мое утро тоже всегда портят кошмары! — Совсем наоборот. У меня не было ни одного кошмара. — И это… плохо? — Да. — Уэнсдей скрещивает руки на груди, глядя на тарелку с едой. — Что это такое? — Завтрак! — Почему ты ставишь свою еду на мой стол? — Уэнсдей отодвигает тарелку одним пальцем. — Это твое, глупышка. Я уже съела свой в столовой, — Инид отодвигает тарелку. Уэнсдей встает со своего места, стоически и корректно, как всегда, и оглядывает свою соседку по комнате с ног до головы. Инид ерзает под ее пристальным взглядом, ее когти втягиваются и обнажаются за спиной, где Уэнсдей их не видит. Даже после нескольких месяцев знакомства с ней Инид все еще чувствует себя маленькой под пристальным взглядом Уэнсдей в такие моменты. Как будто Уэнсдей читает каждую ее мысль, как открытую книгу. Как будто Уэнсдей может слышать, как колотится ее сердце, когда их взгляды встречаются. — Чего ты хочешь? — Уэнсдей наконец заговаривает, вырывая Инид из ее мыслей. — Что ты имеешь в виду? Я ничего не хочу. — Ты принесла мне завтрак. Чего ты хочешь взамен? — Говорит Уэнсдей, сверля глазами Инид. — Я ничего не хочу, клянусь! Я просто подумала, что ты, возможно, проголодалась от всей этой писанины, которой ты всегда занимаешься по утрам. Я никогда не видела, чтобы ты ходила завтракать в столовую, поэтому я принесла тебе немного еды. — Уэнсдей ничего не говорит в ответ, но она снова садится за свой стол и продолжает писать, и час спустя, когда Инид поднимает глаза от своего занятия по накрашиванию ногтей с Вещью, она мельком видит пустую тарелку, спрятанную за маленькой фигурой Уэнсдей. 2. — Сегодня доброе утро? — В поле зрения Уэнсдей появляется тарелка, и это сопровождается голосом ее чересчур жизнерадостной соседки по комнате. Щелканье пишущей машинки Уэнсдей замедляется и останавливается вместе с ее пальцами. — Нет. — Могу я спросить, почему? — Нет. — Инид слегка сдувается, когда вздыхает в поражении. — Ну, я надеюсь, что твой день станет лучше после завтрака! — Она пододвигает тарелку поближе к Уэнсдей и поворачивается, чтобы уйти. — Чего ты хочешь от меня, Синклер? — Почему ты продолжаешь думать, что я чего-то хочу? — Никто не приносит завтрак кому-то другому, если он не желает чего-то взамен. Скажи мне, в чем дело, и я подумаю над этим. — Я просто веду себя хорошо! Знаешь, как поступил бы любой другой хороший сосед по комнате? — При этих словах Уэнсдей делает паузу. Инид действительно милая — даже для самой хорошей соседки по комнате. А Уэнсдей… нет. Но она никогда не просила Инид делать что-либо из этого. Она не хочет, чтобы Инид делала что-то из этого. Не хочет, чтобы ее дурацкие розовые ногти приносили ей завтрак через день, не хочет, чтобы ее дурацкая улыбка, которая по какой-то причине застряла в мозгу Уэнсдей, была рядом с ней. — Когда-нибудь я разберусь с этим. — Уэнсдей говорит упрямо, несмотря на нытье в ее голове, которое навязывает ей просто заткнуться и взять еду! Инид драматично вздыхает, закатывая глаза, хотя Уэнсдей уже повернулась лицом к своей пишущей машинке. Чувствуя, что разговор окончен, Инид возвращается на свою половину комнаты и берет телефон. — Если хочешь знать, я переживаю писательский кризис, — говорит Уэнсдей после нескольких минут молчания. Инид оглядывается, в замешательстве нахмурив брови. О чем, черт возьми, она говорит? — Отсюда и это ужасное утро. — Уэнсдей объясняет. В этом уже больше смысла. — О… ну, может быть, ты просто слишком голодна, чтобы думать о том, что написать! Отсюда и завтрак, который тебе снова принесли, — Инид копирует ее манеру речи, хихикая при этом. И снова ее энтузиазм встречает молчание со стороны Уэнсдей, ее соседка по комнате явно не разделяет того же чувства юмора. Но несколько часов спустя она замечает, что Уэнсдей выходит из комнаты с чистой тарелкой. 3. — Доброе утро? — Розовые ногти. Розовые рукава. Цветочные духи. Уэнсдей решает, что еще слишком рано поддаваться очарованию приторно-сладкого аромата Инид Синклер. Вместо этого она заставляет себя дышать ртом. Может быть, таким образом образ Инид не будет преследовать ее повсюду, куда бы она ни пошла, преследуя ее мысли и мечты. — Нет. Солнце слишком яркое, и слишком жарко, и облака выглядят уродливо. — Инид хихикает над ее словами, одновременно заинтригованная и очарованная извращенным чувством логики Уэнсдей. — Облака выглядят уродливо? Неужели? Вот почему у тебя плохое утро? — Она ставит тарелку на стол Уэнсдей. — Да. Почему ты смеешься? — Я не смеюсь! — Инид удается сказать это между тихими смешками, прикрываясь рукой. Уэнсдей приподнимает бровь, выжидающе глядя на нее. — Ладно, извини! Просто… почему ты позволяешь самым незначительным вещам портить тебе утро? Если облака сегодня выглядят уродливо, просто не смотри на небо, вот и все! — Просыпаться и видеть уродливые облака в небе — вот что раздражает меня. Я бы объяснила подробнее, но сомневаюсь, что ты поймешь. — Я не тупая, попробуй. — Да, ты не тупая. Мы просто слишком разные. — Решительно говорит Уэнсдей. — В любом случае. Скажи мне, чего ты хочешь. Я уже сказала, что подумаю над этим. Инид стонет. — Боже, Уэнсдей! Ты действительно упрямая. Сколько раз я должна повторить тебе, что мне ничего от тебя не нужно? — Я в это не верю. Чего ты хочешь? — На самом деле, теперь, когда ты упомянула об этом, было бы неплохо время от времени благодарить меня.— улыбается Инид, показывая клыки. — Ну, знаешь, за то, что принесла тебе завтрак? — Хм, — Уэнсдей отворачивается, пальцы начинают двигаться по клавишам на ее пишущей машинке. Инид воспринимает это как намек на то, что ей пора уходить. Затем стук пишущей машинки прекращается, и голос Уэнсдей прорывается сквозь тишину. — Как я уже сказала, я подумаю об этом. 4. — Утречка, Уэнсдей! Уэнсдей сразу же замечает отсутствие слова «доброе» в жизнерадостном приветствии Инид. Она также замечает, что ногти Инид выкрашены в другой цвет — фиолетовый. Далеко не такой неприятный и ужасающий, как ярко-розовый, который, казалось, так любила оборотень, но все равно, по мнению Уэнсдей, ужасный цвет. Уэнсдей считает, что Инид будет хорошо смотреться с черным лаком для ногтей. Она думает, что хотела бы быть той, кто покрасит их в черный цвет. Может быть, ей понравится чувствовать руку Инид в своей. Может быть, ей стоит начать биться головой о стол, чтобы избавиться от этих нелепых мыслей. — Я вижу, ты перестала ожидать, что мое утро будет добрым. Мудрый выбор. — Теперь, когда ты это сказала, я должна спросить: это доброе утро? — Это ни ужасно, ни хорошо. Может быть, твои ногти как-то связаны с этим, — Инид опускает взгляд на свои ногти и снова смотрит на Уэнсдей. — А что с моими ногтями? — Ты изменила их цвет, — как ни в чем не бывало заявляет Уэнсдей. — Ты заметила? — Я каждый день замечаю в тебе много нового, Инид. — Ох. Это мило, — щеки Инид горят, когда она неловко смеется. Это первый раз, когда Уэнсдей сказала ей что-то подобное. Предложение, которое не является угрозой или констатацией фактов — предложение, в котором, казалось, была какая-то эмоция. Инид прочищает горло, — Хорошо, хорошо, мне нужно кое-где быть, так что… Приятного завтрака! Как только Инид выходит из комнаты, Уэнсдей обмякает на своем стуле. Ее обычная идеальная осанка ослабевает, и ее лоб ударяется о стол с удовлетворительным стуком. Она заслуживает синяка, который от этого может образоваться. Ей никогда не следовало говорить этого Инид. Оборотень, вероятно, думает, что она еще более странная, чем раньше. Осознание этого обрушивается на Уэнсдей, как грузовик. Ее тело резко выпрямляется, пугая Вещь, который лениво сидел на столе. Уэнсдей Аддамс не волнует, что о ней думают другие. Так почему же ее волнует, что думает Инид Синклер? — Вещь. Я схожу с ума. — Объявляет она напряженным голосом. «Она тебе нравится». — Я терплю ее, — сказала она. «Она тебе нравится». — Я отрежу тебе пальцы. — Она угрожает, и Вещь отпрыгивает, убегая, чтобы спрятаться в нелепой горе мягких игрушек Инид. Ей не нравится Инид Синклер. 5. — Доброе… — улыбка Инид исчезает, когда ее взгляд скользит по комнате, и Уэнсдей нигде не видно. Это странно. Уэнсдей — это та, кто всегда, всегда пишет по утрам. Инид осторожно ставит тарелку на стол Уэнсдей, оглядываясь в поисках какой-нибудь зацепки, которую могла оставить Уэнсдей. Ничего. Даже Вещи нигде нет. Инид вздыхает, роясь в сумке в поисках ручки и бумаги. Если бы у Уэнсдей был телефон, как у обычного подростка, Инид не пришлось бы полагаться на старую скучную ручку и бумагу, чтобы связаться с ней, но Уэнсдей не была похожа на остальных. Нет, она была уникальной, очаровательной и привлекательной в своем собственном странном, жутком смысле. И Инид вроде как это нравилось. Ей нравилось, что она и Уэнсдей были полными противоположностями. Это позволило ей увидеть те части себя, которые, казалось, проявлялись только в присутствии Уэнсдей. «привет, Уэнсдей! я не знаю, куда ты пошла, но я надеюсь, что еда не будет слишком холодной к тому времени, когда ты вернешься! также надеюсь, что твое утро было добрым :) хорошего дня!» — инид <3 Инид пишет записку аккуратным почерком и оставляет ее на столе Уэнсдей вместе с едой, прежде чем уйти на занятия. Когда Уэнсдей возвращается в комнату, промокшая под дождем и очень довольная своими утренними делами, она резко останавливается у своего стола. Вещь ловко перепрыгивает с ее плеча на стол, подбирая лежащую на нем записку. Прочитав ее, он чуть ли не тычет ею в лицо Уэнсдей. Уэнсдей вырывает ее из пальцев Вещи, глаза просматривают слова. Уголок ее рта незаметно для нее приподнимается, и она быстро стирает это с лица. Что-то в том, как Инид проявила заботу настолько, что оставила ей записку, заставило Уэнсдей почувствовать, что ее поджигают изнутри. Это доставляет неудобства и успокаивает одновременно, и все, что может делать Уэнсдей, это тупо смотреть на глупо красивый почерк Инид. «Она тебе нравится». Вещь яростно жестикулирует. — Не нравится. «Да, именно так. Она тебе нравится». — Я… — Уэнсдей впервые в жизни обнаруживает, что не может подобрать слов. Ей не должно быть так сложно объяснить, что она просто терпит присутствие оборотня, и что все, что она чувствует по отношению к своей соседке по комнате, — это ужас из-за всего этого цвета, которым она окружила себя. Она не должна быть разочарована, возвращаясь в пустую комнату, где нет Инид, которая могла бы спросить ее, как прошло утро, и она не должна пропустить их перепалку (даже если в основном ее устраивает Уэнсдей, когда заканчиваются бессмысленные уговоры Инид). Уэнсдей прерывисто вдыхает, на мгновение закрывая глаза — ей нужно успокоиться. Когда она снова открывает их, Вещь быстро жестикулирует. Уэнсдей не может полностью уловить весь смысл, но она понимает достаточно: что-то вроде «я же тебе говорил», «оставь ответную записку и скажи ей, что она тебе нравится». — Я не собираюсь говорить ей, что я… — Уэнсдей останавливает себя, проглатывая слова. Она садится и запихивает еду в рот, чтобы заткнуться. Закончив, она садится за пишущую машинку и начинает печатать. Инид, Еда была прекрасной. У меня было хорошее утро. Шел дождь, и мне удалось откопать сердца нескольких крыс и белок. Спасибо, что принесла мне завтрак. Твоя, Уэнсдей. Сложив бумагу, она кладет ее на прикроватный столик Инид, хотя переход на сторону Инид вызывал у нее крайний дискомфорт (и не в хорошем смысле). Уэнсдей решает скрыться до ночи, когда Инид, она надеется, уже будет спать, чтобы она могла прокрасться обратно в комнату. Она не думает, что сможет встретиться с Инид сегодня, после всего, что произошло. +1. Уэнсдей просыпается под все еще темным небом и тихим похрапыванием Инид в другом конце комнаты. Она встает, хотя у нее ничего не запланировано на день, и, кажется, она никогда не сможет снова заснуть после пробуждения. Она сидит за своим столом, ее пальцы парят над клавишами пишущей машинки, но не двигаются. Уэнсдей, похоже, не может составить связного предложения без того, чтобы в ее голове не промелькнула мысль об Инид Синклер. Она задается вопросом, прочитала ли Инид ее записку вчера, отреагировала ли она на нее так же, как Уэнсдей на ее записку. Желательно, чтобы Инид не чувствовала себя так, словно ее сжигают заживо изнутри (Уэнсдей знает, что не всем это нравится так, как ей), но ей интересно, почувствовала ли Инид хотя бы крошечную искру. Она задается вопросом, хранит ли Инид записку у себя в кармане и перечитала ли ее несколько раз, а затем перечитала снова через несколько минут, как это сделала Уэнсдей. В конце концов Уэнсдей оказывается отвернутой от своей пишущей машинки, надежда написать что-нибудь полностью исчезла, потому что ее разум слишком очарован Инид, чтобы что-то писать. Вместо этого она наблюдает, как Инид спит, ее дыхание учащается и учащается. Солнце встает медленно, и все же Уэнсдей все равно. Пока ее не осенила великая (возможно, не такая уж великая) идея. Она поспешно одевается, производя как можно меньше шума, и выбегает за дверь. Когда Уэнсдей возвращается в их комнату, слегка запыхавшись от быстрого подъема по лестнице, она видит, что Инид чистит зубы, и вздыхает с облегчением. Она успела вовремя. Уэнсдей ставит по тарелке на каждый из их столов. — Хэй, Уэнсдей! Где ты была? Отправилась на поиски крыс и белок, чтобы снова их препарировать? — Инид высовывает голову из ванной, зубная щетка все еще у нее во рту, ее слова приглушены зубной пастой. Уэнсдей непонимающе смотрит на нее. — Пожалуйста, закончи чистить зубы, прежде чем снова заговоришь. — Все, что она получает — это застенчивую улыбку, прежде чем Инид исчезает обратно в ванную, чтобы появиться только через несколько минут. — Вау, что ты делала? У тебя немного растрепались волосы, — замечает Инид. Черт. Уэнсдей не понимала, что вся эта суета заставила ее выглядеть неопрятно. Она пытается пригладить те места, где ее волосы торчат, будучи не на своем законном месте, но она не может пригладить их все. — Позволь мне. — Инид протягивает руку, но внезапно останавливается. — Извини, я забыла, что ты не любишь, когда к тебе прикасаются. — Она начинает убирать руку, пока Уэнсдей не подходит ближе, и это — молчаливое согласие. Инид усмехается, приглаживая волосы Уэнсдей, кажется, целую вечность, но, возможно, это всего лишь секунды. Уэнсдей задерживает дыхание на протяжении всего времени. Прикосновение Инид нежное и знакомое, хотя в единственный раз она чувствовала ее прикосновение только тогда, когда они обнимались после того дерьмового ночного шоу в лесу. Уэнсдей думает, что она могла бы привыкнуть к этому. Ей не следовало бы, но она это сделает. Ей надоело это отрицать. Она хочет Инид Синклер так, как никогда не хотела никого другого. — Ну вот, все хорошо! — Инид отходит от нее, и Уэнсдей сразу же скучает по теплу, исходящему от тела оборотня. Инид всегда была такой теплой? — Итак, чем ты занималась сегодня утром? Уэнсдей подходит к тарелке на столе Инид и берет ее, передавая последней, прежде чем взять свою тарелку. — Я принесла нам завтрак. — Она подходит к Инид, стоящей посреди комнаты. Она поднимает голову, чтобы посмотреть на реакцию Инид, только чтобы обнаружить, что другая девушка уже улыбается ей, и Уэнсдей может ошибаться на этот счет, но ей кажется, что щеки Инид покрыты розовым румянцем. — Я поняла, что мы никогда не завтракали вместе. Я думаю, мы должны это изменить. — Уэнсдей Аддамс, что с тобой случилось? Ты предлагаешь нам начать завтракать вместе каждый день? — Подожди, я не имела в виду… — О, я знаю. Но теперь мы должны каждый день завтракать вместе! — взволнованно говорит Инид. — Давай, сядь! — Инид плюхается прямо на пол, вгрызаясь в еду. Уэнсдей с трудом удается сдержать легкую улыбку, когда она садится напротив своей соседки по комнате и наблюдает, как та начинает оживленно рассказывать о том, как прошла ее неделя. Возможно, завтракать с Инид Синклер каждый день будет не так уж и плохо.