Я слышу солнечные вспышки

Мир был в огне, Никто не мог спасти меня, только ты Странно, что желание заставляет делать глупых людей, Я никогда не мечтал, что полюблю кого-то как ты, И никогда не мечтал, что потеряю кого-то как ты Wicked game (Chris Isaak)

По дому бродит призрак холодов, зима всхлипывает декабрьским дождем и скашивает мир в серую бесконечную пустошь, от которой хочется лечь и умереть. Кавех обнимает аль-Хайтама, поглаживая по спине, прижимает голову крепче к своей груди и прикрывает ладонью ухо, словно пытается защитить хрупкий вакуумный мир от всеобщего безумия вселенной. Они вместе выглядят как репродукция «Поцелуя» Густава Климта — болезненно-нежно, страшно и безнадежно, потому что Кавех чувствует, какой разрывающейся болью в чужой голове лопаются звезды, когда шум убивает комнатное пространство, вспарывая его. Кавех прижимается губами к чужому лбу с той любовью и самоотдачей, с которой целуют покойников, фиксируя в реальности короткий момент близости, а потом едва слышно выдыхает: — Что ты сейчас слышишь? На что это похоже? И аль-Хайтам, отрешенный, отвечает ему: — Мне кажется, я слышу солнечные вспышки, — хотя на самом деле это замедленное сердцебиение. У него гиперакузия, люди говорят об этом, как о сверхчувствительности к звукам, аль-Хайтам говорит об этом, как об адских мучениях. Кавех сильнее обхватывает руками чужое тело, гладит пальцами каемку уха и жарко глотает воздух, задыхаясь от близкого тепла и ощущения отчаяния, сквозящего в каждом касании. Самое ужасное чувство на свете, когда твой любимый человек страдает, а ты не имеешь ни малейшего шанса ему помочь — пытаешься поймать плавящийся талый снег, но вместо этого жжешь себе ладони. Громкий, звонкий и беснующийся Кавех учится спорить беззвучно, чтобы не сметь доставлять боль своими эмоциями, чтобы заглушить стеклянным куполом пламя пестрящего тона. Чтобы не делать плохо, потому что плохо делает весь остальной мир. Они сминают друг друга так крепко, что вместе начинают улавливать тяжесть протуберанцев и гудение сатурновых колец, зыбкое беззвучие разрывается на куски, полосуя расстояние от стены до стены. Между Кавехом и аль-Хайтамом — исключительно трение и палящая солнечная корона, и это так трепетно, что хочется сойти с ума от довлеющей ласки. Рука медленно оглаживает шею, очерчивая кадык, скользит по груди, а после цепляется за запястье, будто дает возможность упасть в сонное марево одновременно, разделить между собой все, что они имеют, отведенное им время света. На задворках неполноценности — одной на двоих — их ожидает бесконечно долгая зима, пустота и бурляще-громкий мир, но пока Кавех обнимает аль-Хайтама так хрупко, вытягивает из заряженного мусса звуков, у них есть шанс на спасение.