Влюблённый волк уже не хищник

             Чимин и не скрывает, что его трясёт изрядно, но взгляда не отводит, будто мужчина перед ним исчезнет, едва он закроет глаза. Вопросов в голове столько, но взгляд Юнги обещает ответы на каждый из них.       Кафе забито до отказа, что естественно в самый канун Нового года, но никто особо не задерживается, предпочитая забрать ароматный горячительный напиток с собой.       Их столик стоит у самого окна, весь залитый огнём тёплых золотистых гирлянд, а высокие фарфоровые, почти домашние чашки дымятся ароматными клубами пара. Вот только от альфы совсем не пахнет. Сколько Чимин ни втягивает воздух, стараясь быть незаметным, он не улавливает и самого слабого аромата. Заветная упаковка со специей лежит в кармане, но это совсем не то, и странное чувство разочарования и одновременного ожидания читается во взгляде омеги. — Это ведь Минги, да? Он сказал, где меня найти? — Да, — смущённо улыбается Юнги, чуть опуская голову, он и не пытается что-то скрыть. — Шпион из него, конечно, так себе, но мы и не хотели ничего особо утаивать, просто так получилось. — И на Таймс-сквер он меня заманивал не просто так? — Не просто так, но от чистого сердца, — шире улыбается альфа.       Чимин не хочет думать о том, как он глупо выглядит со стороны — жадно любующийся мужчиной, сам нелепо улыбающийся в ответ. Он вообще не хочет сегодня вечером думать ни о чём — будь что будет, и, боже, как же легко становится в этот момент. Юноша хихикает по-детски — задорно и хитро, лукаво смотря из-под пышных ресниц. — Да уж, шпион из него никакой, но сводник тот ещё. Им с братом надо брачное агентство открыть, а не фирму по транспортировке морепродуктов.       Теперь Юнги прячет улыбку в кулак, кивая согласно, и в этот момент Чимин замечает широкий металлический браслет на запястье. Это явно не украшение, и больше напоминает систему слежения при ограничении свободы. Улыбка юноши гаснет сразу же. — Ты под арестом? — Нет-нет, это совсем другое, — спешит уверить альфа, всё так же мягко улыбаясь, но опускает рукав свитера, закрывая браслет от глаз омеги. — Юнги? Скажи мне, как ты здесь оказался? — голос юноши становится тревожно-серьёзным. — Если из-за меня тебе пришлось нарушить закон… — Всё в порядке, маленький. Я здесь на законных основаниях. А это, — Юнги всё же трогает браслет, слегка поправляя его, — это скорее… для того, чтобы подавить мою сущность оборотня.       У омеги сердце бьётся под горлом от тревоги, и его бледность не укрылась от альфы. — Пожалуйста, не беспокойся об этом, Чимини, — Юнги протягивает руку и накрывает маленькую ладонь, отчего омега вздрагивает, слезливым взглядом смотря в ответ. — Так вот почему я не чувствую твоего запаха?! Тебе больно? Эта штука делает тебе больно? — Совсем немного, но феромон он убивает напрочь, — виновато улыбается альфа. Он не будет говорить о том, какую адскую боль пережил в первые несколько часов адаптации, и сколько сил ушло на то, чтобы усмирить своего волка — его нежному омеге совсем необязательно об этом знать. Как и то, что каждую попытку его внутреннего зверя встать на лапы, выпустить феромоны или заговорить с омегой внутри юноши, подавляет приличная доза инъекции. — И всё же, как ты здесь оказался? Тебе ведь… по решению суда… нельзя, — голос юноши становится тише с каждым новым словом, но Юнги лишь улыбается шире, легко сжимая так и не отнятую ладонь. — Решение суда всё то же — мне нельзя приближаться к тебе и как-то воздействовать на тебя ещё в течение ближайшего полугода. Но есть одна лазейка в законе, ей мы и воспользовались. Я могу быть рядом с тобой какое-то время, если буду просто… — Человеком?.. — юноше начинает не нравиться то, что он слышит. — Да. Сейчас во мне от оборотня мало что осталось, — усмехается альфа.       Чимину кажется, что его сердцебиение слышат все вокруг — так бьётся оно тревожно, и чувство вины по новой затапливает его. — Не стоило, Юнги, — он пытается отнять руку, но ладонь держат крепко и в глаза смотрят с невыразимой нежностью. — Стоило. Ради тебя я бы и не это сделал. — Мне казалось, что всё уже закончилось, так и не начавшись, — Чимин горько усмехается. — По крайней мере… Я приложил к этому все усилия. Твой волк прогнал меня. — Волк услышал твои слова и запомнил каждое твоё желание: быть просто с человеком, с которым случайно столкнёт судьба, встретить его, разговориться за чашкой кофе… — … и всё было бы по-другому! Так вот почему он сказал мне уходить?! Потому что сам сделает всё по-другому! Боже, Юнги, я чувствую себя последним дрянным омегой на земле. Я заставил тебя отринуть собственную сущность!.. — Ты заставил меня стать счастливейшим альфой! И в каком бы обличии я ни был, этого не изменить — я счастлив безмерно. — Всё же я останусь прежнего мнения — прости, но тебе не повезло с истинным. — Тогда и мне позволь остаться со своим… ты знаешь, каким. — Я знаю.       Глазам уже больно смотреть друг на друга, но они всё не отворачивают взглядов. Чимин лишь тихо молится про себя, чтобы он не выглядел общипанной курицей после долгого трудового дня: с синяками под потухшими глазами и несвежим макияжем. Но в глазах альфы сияет что-то такое, что заставляет его маленькое сердечко трепыхаться от восторга и смущения.       Чимин выдыхает судорожно, прикрывая глаза, изо всех сил стараясь сохранить хоть каплю самообладания и трезвой мысли. — Ты сказал, что лишь на какое-то время можешь быть рядом со мной. Сколько его у нас есть?       Юнги замирает на долгие несколько секунд, сильнее и трепетнее сжимая ладонь омеги, буквально выдыхая ответ: — Двенадцать часов. — Что-о?! Двенадцать?! — скрывать своё разочарование и тревогу не имеет смысла, и юноша почти выкрикивает свои слова. А потом осознание обухом бьёт по голове: — Когда ты прилетел? — Около пяти часов назад, — спокойно отвечает мужчина, стараясь передать это состояние явно паникующему юноше. — Боже, Юнги! Боже, ты прошёл через весь этот ад, чтобы увидеть меня на пару часов?! Это несправедливо, Юнги! Так нельзя! Зачем?! — Чуть больше, чем пару часов. Мой рейс в шесть утра.       Взгляд омеги красноречивее любого ответа — в нём обида смешивается со злостью. Вот только Чимин понимает в этот миг очень ясно — у них всего лишь несколько часов, и тратить их на сомнения и обиды было бы очень глупо. Через несколько минут наступит Новый год, так когда, если не сейчас, отбросить все сомнения и отдаться хотя бы раз в жизни безумнейшему из чувств — влюблённости?! И будь что будет! Эта ночь будет принадлежать им обоим, и юноша уверен — он будет помнить её всю жизнь. — Идём, — Чимин столь неожиданно хватает руку мужчины, что тот взволнованно вздрагивает, без слов следуя за омегой.       Они окунаются в яркие огни улицы, падая во всё больше и больше прибывающий круговорот людей. Чимин тянет альфу за руку, смотря на него через плечо, сначала чуть тревожным, потом же искрящимся и счастливым взглядом.       Юнги впервые в таком большом городе, и чего уж там — впервые на этом континенте. Для него всё вокруг ново и непривычно, да он и не скрывает этого — смотрит вокруг настороженным взглядом и прижимает к себе омегу ближе, словно опасается за него. Чимин лишь смеётся громче, обхватывает руку мужчины крепче, глазами говоря, что всё хорошо.       Толпа напирает сильнее. Пересечение 42-й и 47-й улиц всегда оживлённое — круглый год толпы туристов штурмуют район Манхэттена в стремлении пройтись по знаменитой Таймс-сквер, покрасоваться на Бродвее и запечатлеть себя на Седьмой авеню. А в новогоднюю ночь сюда приходят тысячи людей. — Ты же здесь никогда не был? — Чимин не отстраняется, когда альфа приобнимает его за плечо. — Да, — смущённо улыбается Юнги, и умалчивает о том, что вообще впервые покинул границы родины. — Ты просто отчаянный альфа! Ты знаешь об этом? — громче смеётся юноша, но потом затихает смущённо-взволнованно: — Ты… ты совсем не чувствуешь меня? То есть мой… запах?       Юнги замирает, заставляя и юношу остановиться, и притягивает его к себе, смотря в его искрящиеся глаза. — Я знаю твой аромат, потому как с момента, что я тебя почувствовал — это мой воздух, которым я дышу, но прямо сейчас я не слышу его, прости.       Взгляд омеги скользит по запястью альфы, выхватывая сверкающий матовым светом металлический браслет, и мягко обхватывает его ладонь. — Из-за него? — в глазах Чимина сожаление и нежность, а пухлые губы поджимаются от лёгкого разочарования. — Да, — большего альфа не говорит. Да и к чему слова, когда горящий любовью и печалью взгляд говорит о многом.       Чимин улыбается широко и ярко. — А я нашёл твой аромат! Смотри! — он достаёт из внутреннего кармана бумажную упаковку, тут же высыпая на ладонь горсть специи. — Это твой запах, Юнги — анис с белой гвоздикой. — Перцем. — Что? — С белым перцем, — с улыбкой поправляет мужчина. — Да, — очаровательно смущается омега. — А я?.. Как я пахну? Ты можешь мне сказать? — Я обязательно тебе расскажу, но лучше покажу. — Хорошо, — счастливо выдыхает юноша. — Я буду ждать, но пока — идём. И так мало времени осталось. — Куда мы? — Юнги бегло озирается на радостно галдящую, причём на разных языках, толпу, замечая, что людской поток стал каким-то организованным и течёт в одну сторону. — На Таймс-сквер, к небоскрёбу «One Times Square», встречать приход Нового года… Вместе.       От этих слов сердце мужчины замирает на мгновение, а после бьётся с неимоверной силой. «Вместе» — так многое значит, о многом говорит. Это то, на что мужчина даже не надеялся. И пусть «вместе» всего лишь на несколько часов — для глубоко влюблённого сердца это уже много.       Совершенно незнакомые люди подходят к ним, громко и с разным акцентом крича: «Happy New Year». Кто-то даже нахлобучивает им на голову огромные бумажные красные цилиндры, каких огромное количество у остальных. Звуки танцевальной музыки доносятся до них, заставляя пританцовывать. Какая-то популярная юношеская группа синхронно движется на сцене, призывая толпу активно подражать им. — Ты ведь знаешь про эту традицию? — юноша обхватывает руки мужчины, всё так же пританцовывая под зажигательную мелодию. — Да даже если и не знаешь, всё очень просто. Видишь тот шар над зданием? — Кажется, я знаю, о чём ты, — Юнги мельком смотрит на искрящийся разноцветными огнями гигантский шар. — Эта штука будет опускаться вниз по шпилю, когда часы пробьют полночь. — Да! — хохочет юноша. — Этой традиции больше ста лет! Но я впервые здесь, честно. И никогда не думал, что буду счастлив встречать первые минуты Нового года среди шума и веселья, посреди толпы незнакомых мне людей. Это впервые со мной. — Как и со мной, — улыбается Юнги, хоть по глазам видно, что он недоговаривает кое-что. — Что? — хитро смотрит омега. — Говори, здесь явно что-то не так! — мужчина мнётся, смущённо отводит взгляд, выдыхает громко. — Ну, Юнги, скажи же. — Это первый Новый год, который я встречаю в человеческом обличии. Первый Новый год, когда я рядом со своим любимым омегой. И я впервые в жизни не чувствую своего волка. Это страшно и восхитительно одновременно.       Улыбка юноши медленно гаснет. Где-то внутри снова сверлит червячок совести, заставляя вновь дрожать от чувства вины. — Не думай об этом, — Юнги обхватывает ладонями щёки омеги, заглядывая ему в глаза. — Ради одного этого мига я готов пережить всё тысячу раз.       До Нового года каких-то несколько минут, и в голове юноши просто не укладывается этот момент. Разве мог он представить, что сегодняшний вечер закончится именно так — рядом с человеком, которого больше и не надеялся увидеть. Да, жизнь такая непредсказуемая штука, а судьба — та ещё проказница: делает всё по-своему, не видя и не слыша желания людей.       Говорят, что выбор человека решает многое, но порой хочется положиться на судьбу или случай, просто отпустить момент, отпустить себя. Наверное, для того, чтобы спорить с совестью было легче — мол, это не я, это судьба такая. Но разве можно сослать на перипетии судьбы то, как Чимин обнимает Юнги прямо сейчас? То, как смотрит в его глаза, улыбается ему? Ведь сейчас между ними ни грамма феромонной зависимости, нет дурманящего притяжения истинности; есть глубокий интерес, есть влечение влюблённости, и есть понимание, что без этого человека дальнейшая жизнь будет неполной.       В глазах напротив Чимин читает те же эмоции, но в глубине чёрных глаз искрится затаённая страсть — та, которую альфа испытывает к любимому омеге; та, от которой жар поднимается изнутри, заставляя краснеть, дышать чаще, прижиматься сильнее.       Возбуждённая эйфорией праздника толпа отсчитывает последние секунды уходящего года, когда искрящийся огненный шар на верхушке башни начинает опускаться вниз. — «Десять, девять, восемь…» — звучит в абсолютный унисон со всех сторон в едином порыве.       В светловолосой голове юноши идёт свой отсчёт — он отсчитывает секунды, медленно приближаясь к лицу альфы. — «Семь, шесть…» — короткие пальцы зарываются в длинные светлые волосы. — «Пять, четыре…» — взгляд падает на манящие губы, дыхание обжигает до мурашек. — «Три, два… один» — они целуются, в едином порыве прижимаясь губами, когда одновременно взрывается толпа вокруг, и пушка с небоскрёба выстреливает в воздух тонной конфетти.       Они целуются так упоительно, медленно, с невероятным желанием большего, слегка укрыв ладонями лица друг друга, чуть прикрывшись смешными огромными цилиндрами, хоть в этом моменте они чувствуют себя в ином мире, в другой Вселенной, где они одни. Целуются, кажется, бесконечность, а хочется ещё столько же…       Омега всегда был далёк от безрассудства, от спонтанных решений и необдуманных поступков, но впервые делает то, чему никак не может противиться — его неимоверно тянет к альфе, первый раз в жизни он не думает ни о чём. А альфа принимает его, так нежно и так страстно, каждым прикосновением губ, каждым мягким поглаживанием рук говоря о том, насколько всё это правильно.       Чимин отстраняется первым, сжимая в кулаке длинные волосы альфы, с дико бьющимся сердцем и вздымающейся от сбитого дыхания грудью. Он шепчет имя альфы, когда его губы вновь накрывают коротким мягким поцелуем… и снова тянется в ответ. — Это будет невероятно эгоистично просить тебя сдать билет и остаться, но мне так хочется этого, — тихо и хрипло шепчет юноша с прикрытыми от наслаждения глазами. — Оставшись с тобой рядом, я готов носить этот браслет до конца моих дней, — севшим от страстного поцелуя голосом шепчет альфа. — Но я подведу слишком многих. Прости, мой маленький. — Я знаю. Это ты прости меня, но мне так хочется… — Уж кто эгоист, так это я, — горько усмехается альфа, невесомо целуя щёки омеги. — Когда ты ушёл… я словно перестал дышать, не видел и не слышал ничего, не мог думать ни о чём, и я, честно, не знаю, как буду дальше… Мой родной, прости, что всё так получилось.       Чимин чувствует влагу на щеках, только сейчас понимая, что плачет от слов мужчины, и крепко обнимает за шею. Не альфа должен просить прощения, а он. Но прямо сейчас, когда альфа выцеловывает лицо омеги, мягко утирая его слёзы, слова кажутся лишними. И юноше хочется всем своим трепещущим сердцем показать, как и для него важен этот момент. — Поехали ко мне… Пожалуйста.

*

      Как ни странно, во всей этой суматохе праздничного гулянья нашлась свободная машина такси. Добродушный таксист, весь покрытый яркой мишурой конфетти, понимающе улыбается им, смотря на них в зеркало заднего вида — едва за ними захлопнулась дверца, оба снова потянулись друг к другу. Но через несколько минут томных вздохов, шёпота и звуков влажных поцелуев, такси притормаживает. — Мистер? Не хотелось бы прерывать вас, но может, всё-таки скажете, куда едем? — Ох, простите, — Чимин прикрывает ладонями пылающие щёки, пока Юнги утыкается носом в изгиб его шеи. Назвать адрес получается только со второй попытки слишком хриплым и тихим голосом.       Таксист благодушно смеётся, вновь нажимая на педаль газа. Он что-то ещё говорит о том, что вот уже который год в новогоднюю ночь развозит целующиеся парочки, и это у него уже своеобразная традиция. Но поглощённые друг другом альфа и омега не слышат его, как и всей праздничной суеты вокруг.       Уже на подъезде к дому они просто замирают в объятиях друг друга. Чимин чуть ли не плачет, уткнувшись в плечо альфы, в диком желании ощутить его запах, но, кроме тёплого аромата кожи, не чувствует ничего.       Лифт уносит их на двадцатый этаж, а ключ-карта впускает в сумрачный холл. Омега не зажигает свет, оставляя лишь один горящий торшер в глубине комнаты. Он сам снимает пальто с широких плеч альфы, мягко оглаживая спину, скидывает свой строгий пиджак и снова тянется за поцелуем, увлекая мужчину за собой.       В спальне столь же сумрачно, только мягкий свет струится от незашторенного панорамного окна. Чимин на ватных ногах ведёт альфу к постели, чувствуя некую скованность мужчины. Он смотрит на Юнги горящими желанием глазами, без слов моля не останавливаться. — Чимини, подожди, — и омега выдыхает судорожно, сразу как-то сникая. Ведь и так понятно, насколько всё это неправильно, нечестно по отношению к мужчине — он требует от Юнги того, в чём сам ему же и отказал — любви.       Его притягивают к крепкой и широкой груди, мягко обхватывая за поникшие плечи: — Ты думаешь совсем не о том, маленький, — улыбается альфа, целуя нежную кожу за ушком. — Я хочу этого невероятно. Но… утром меня здесь уже не будет. Ты останешься один. Я боюсь, что ты будешь чувствовать себя брошенным и обманутым. — Боже, Юнги! Ты бы знал, чего я действительно боюсь, — с отчаянием прижимается к мужчине юноша и крепко жмурит глаза, борясь с желанием открыть свой страх — уйти вслед за альфой. — И я прошу, не думай ни о чём. Давай притворимся… хотя бы на эту ночь, словно мы есть друг у друга, и что всё это не закончится утром. Словно чувство между нами — навечно. — Так и есть, — мягко целует его альфа. — Ни с рассветом, ни с закатом моя любовь не исчезнет.       Юнги подхватывает любимого на руки и сам несёт к постели, укладывая осторожно. Он раздевается на глазах у юноши, смотря в сияющие восторгом глаза и на дрожащие смущением ресницы. Для него сейчас происходит что-то новое: впервые Юнги чувствует себя просто мужчиной, и всё его жгучее желание продиктовано чистым и глубоким чувством — любовью. Его страсть не разбужена феромонами, его действия не обусловлены инстинктами, а глаза не застланы дурманом аромата — он любит, как бы просто и глупо это ни звучало.       Чимин, слегка дрожащий и возбуждённый, это самое прекрасное, что Юнги видел в своей жизни. Юноша позволяет мужчине раздеть и себя, изворачиваясь в его сильных руках соблазнительно, показывая языком тела, что невероятно желает этой близости. Он поощряет каждое прикосновение и каждый горячий поцелуй томным вздохом и тихими стонами.       Они переплетаются руками, ногами… всем телом. Юнги замирает на мгновение, уткнувшись лбом в плечо омеги, с силой и с какой-то трепетной дрожью сжимая желанное тело. Они дышат друг другом, шумно и сбито вздыхая, не двигаясь, легко проводя носом по шее, плечам, за ухом. И лишь секунды спустя Чимин понимает — они жадно ищут ароматы друг друга… Ароматы, которых нет. Глаза омеги сияют слезами, но альфа не даёт им скатиться — целует румяные щёки, рокочет тихим голосом: «Я люблю тебя», и целует в распахнутые пухлые губы.       От страсти голова идёт кругом. От жара прикосновений всё внутри пылает. Трение между ними всё интенсивнее. Чимин не сдерживает стона, когда губы альфы спускаются к шее, ласкают ключицы, а потом влажно и жадно вбирают нежно-розовый сосок. Юноша стягивает боксеры мужчины, проводя маленькими ладонями по упругим ягодицам, высвобождая пылающий, тяжёлый от налитой крови член. Сам приподнимается бёдрами, потираясь о член альфы горячей кожей живота, и не может скрыть томной улыбки, чувствуя крупную дрожь в сильном теле над собой.       Собственные белоснежные брифы снимают с него одним властным движением, и бельё теряется в волнах скомканного одеяла. Теперь юноша и сам дрожит, чувствуя соприкосновение с плотью мужчины, и шероховатая широкая ладонь накрывает оба члена. Дрочка становится мучением для изнывающих тел, хотелось намного большего — невероятного чувства, когда альфа и омега становятся единым целым, сцепки. Чимин слегка отталкивает от себя Юнги, соблазнительно перекатывается под ним, ложась на живот и чуть приподнимая бёдра. Ладони альфы слегка раздвигают белеющие ягодицы, пальцы подрагивают, когда нажимают на влажное нутро омеги.       Кольцо мышц тугое, хоть и не девственное — опыт омеги ограничивается всего-то парой раз, которые ничего и не значили для него. Ревность альфы формируется в хриплый рык, а зубы слегка прикусывают изгиб изящной шеи. Большой палец мужчины с напором проникает в анус, тут же безошибочно находя простату, и молодое тонкое тело под ним трясёт от накатывающего наслаждения.       Чимин не скрывает эмоций — протяжно стонет, выгибается, открывает шею для влажных поцелуев, дрожит весь от одного только пальца внутри. Спиной он чувствует жар сильного мужского тела. Губы альфы блуждают по загривку и плечам. Ладонь властно, но мягко обхватывает лицо омеги, поворачивает к себе, и Юнги впивается в желанные губы любимого. Вторая рука скользит по мягкому животу, пуская мурашки. Альфа падает на бок, увлекая за собой омегу, всё так же прижимая его спиной к своей груди. Чимин и сам льнёт — ему нравится то, как решителен и в то же время нежен с ним его альфа.       Бедро омеги лежит поверх бедра альфы в призывной позе, скользя ягодицами по истекающему смазкой члену. Альфа снова требовательно целует его, одновременно мягко лаская соски, накрывая ладонями слегка набухшую от возбуждения грудь. Проникновение в нутро плавное, медленное, до конца. В этот момент альфа не жалеет омегу — обхватывает крепко поперёк туловища и вбивается резко пару раз, отчего Чимин скулит слегка жалобно и выдыхает со стоном. — Мой омега!.. Мой… — юноша не узнаёт голоса мужчины, низкого и хриплого. Краем сознания Чимин вспоминает, что с ним в постели не просто альфа, а оборотень. Пусть даже сейчас в мужчине и нет ничего волчьего, но инстинкты глубоко в нём.       Какие-то глубинные силы заставляют омегу ответить тихо: «Твой», хоть и понимает, какой это самообман. И в тот же миг глаза юноши выхватывают в сумраке мигающую красную точку на металлическом браслете. В мозгу лихорадочно мелькает мысль — его альфе прямо сейчас больно: по его сильному телу проходят импульсы, и введённый яд по новой разносится в крови из-за браслета, хоть и понимает с горечью — из-за него, из-за омеги.       Он медленно тянет руку с браслетом к своему лицу, горячим дыханием опаляя пальцы. Целует каждый, проходит пылающими губами по костяшкам, лижет влажным кончиком языка указательный палец, а потом вбирает его в рот, легко посасывая. Юнги отмирает, выдыхая в загривок омеги, второй рукой крепче обхватывая напрягшийся живот. Боль отходит, уступая место сладкой страсти.       Чимин легко поводит бёдрами, бесстыдно задавая ритм движения. Он с характерным звуком выпускает длинный палец изо рта и поворачивает голову в невероятном желании поцелуя. И он его получает, как и глубокий толчок в истекающее смазкой нутро.       Невозможно остановить стоны даже в поцелуе, хоть шея затекла в слегка неудобной позе. Лишь раз юноша отрывается от требовательных губ альфы, дыша загнанно, чуть содрогаясь от сильных глубоких толчков. Не выходя из нутра омеги, Юнги ловко переворачивает охающего от неожиданности юношу, подняв его ногу через себя, и укладывая, дрожащего и всхлипывающего, на спину. Он с силой прижимает колени омеги к его же животу, поднимая подрагивающие маленькие стопы на свои плечи. Чимин задушенно воет, зажав рот ладонью, чувствуя столь острое и глубокое проникновение. Омега шепчет имя альфы жалостливо, тянет руки к нему, ощущая, как слёзы текут по его вискам. Он в полной мере чувствует страсть мужчины, и ему всё это нравится: нравится его властность, его напор, его сила… — Хочу твой запах, — выдыхает омега. — Хочу его на себе.       Юнги замедляется с бешеного темпа на плавные толчки, медленно опуская ноги омеги на свою поясницу, наклоняется к его лицу, ласково проводя по скулам, начиная мягко водить по шее и рукам омеги, не переставая толкаться в него. — Маленький мой… Мой омега, будешь пахнуть мной, обещаю.       Глаза альфы загораются жёлтым огнём и руки его дрожат, когда он потирается запястьями о шейные железы, старательно избегая соприкосновения нежной кожи омеги с металлом браслета. В пылу секса Чимин совсем позабыл о нём, но сквозь пелену страсти замечает вновь замигавший красный огонёк. Юнги дрожит сильнее, а омега сходит с ума, когда чувствует едва осязаемый аромат альфы. Он еле слышен, но безумно истосковавшийся по аромату юноша чувствует каждую его грань… как и то, что альфе снова неимоверно больно. Чимин крепко обнимает мужчину руками и ногами, оплетая его всего, заставляя замереть, шепчет слова нежности, сам не замечая, как легко они слетают с губ. Покрывает лицо альфы невесомыми поцелуями и повторяет, словно в бреду: — Мой смелый и нежный волк, не сейчас, подожди… чуть-чуть подожди.       В какой-то момент сознание проясняется, и они смотрят друг на друга искрящимся взглядом, и оба снова тонут в этом огне. Юноша легко толкает альфу в грудь, и тот подчиняется, медленно перекатываясь на спину. Воодушевлённый омега седлает сильные бёдра, умирая от вида, открывшегося перед ним. Его волк невероятно красив: белые, чуть влажные волосы, рассыпанные по подушке, бурно вздымающаяся крепкая грудь, сильные руки с перекатывающимися мышцами — и это всё принадлежит ему прямо сейчас.       Оба одновременно тянутся за поцелуем, а омега смело заводит руку за спину, обхватывая тяжёлый влажный член и направляя его в себя. Сладкая дрожь проходит по телу, судорожный стон срывается с зацелованных губ. Руки альфы крепко обхватывают руки омеги, переплетая пальцы, удерживая их на весу, а омега мягко качается, с силой сжимая пальцы.       Крепкие бёдра омеги сияют лунным светом в темноте, и сам он — с откинутой в наслаждении головой, с распахнутыми в стоне губами, прикрытыми в удовольствии глазами — светится невероятным внутренним светом. Движения омеги завораживают, он словно танцует самый откровенный чувственный танец, который посвящает лишь одному мужчине. Сладкие волны экстаза накрывают обоих одновременно, но Чимин лишь усиливает амплитуду взмахов своих бёдер, заставляя хрипеть мужчину под собой от сверхнаслаждения. Он чувствует, как в его нутро сгустками выстреливает горячая сперма, каждый раз ощущая напряжёнными бёдрами, как сокращаются мышцы живота альфы. В момент юноша замирает, весь сжимаясь в восторге эйфории, высоким стоном выкрикивая имя мужчины, а после обессиленно падает на его широкую грудь. Между их животами растекаются горячие капли белёсого семени — свидетельство и результат их страсти. Омега не может и пальцем пошевелить, но чувствует руки мужчины на своей покрытой испариной спине. Чимин жмётся из последних сил, расслабляя колени и чуть вытягивая ноги — он не собирается покидать грудь мужчины и ему не позволит выйти из него.       Внутри него расцветает что-то невероятное. Распускается что-то яркое, горячее, наполняет нутро омеги полностью. И так хорошо от этого, что Чимин переживает вторую волну экстаза, как и мужчина, не стесняющийся своего хриплого стона.       В сумраке комнаты раздаётся лишь тяжёлое дыхание и шорох белого хлопка постели. Но вскоре и они затихают, уступая место уютной тишине. Омега впервые переживает сцепку, впервые чувствует давящий узел. Он прислушивается к себе, чувствуя полное счастье своего внутреннего омеги, впервые так чётко и остро чувствуя её. Омежья сущность распласталась у него внутри, как и сам юноша на груди мужчины. Она урчит и слегка поскуливает, замирая каждый раз, когда накатывает новая волна экстаза. Губы юноши невесомо касаются шеи мужчины, а пальцы лениво сжимают белые волосы. Его просто разрывает от ощущения широкой ладони мужчины на своей ягодице, когда как вторая придерживает за бедро для удобства омеги.       Юнги первым чувствует спадающий узел, мягко выходя из опухшего и расширенного нутра. Омега откликается на это болезненным стоном, но выдыхает расслабленно, когда альфа мягко укладывает его на постель, ложась рядом с ним. У юноши нет сил, чтобы обнять мужчину в ответ, но смотрит горящими глазами, преодолевая накатывающий сон. — Поспи, маленький, — тихо шепчет Юнги. — Я буду здесь, пока ты не заснёшь. — Не хочу, — он не уточняет, чего именно не хочет — засыпать или чтобы мужчина уходил, потому как не хочет ни того, ни другого. — Всё же, постарайся заснуть. Ты потратил много сил, — улыбается мужчина чуть снисходительно, словно ребёнка утешает. — Но ты справился, ты большой молодец. Это ведь первая сцепка, малыш?       Чимин лишь кивает согласно, больше не пытаясь сопротивляться накатывающим волнам сна. — Разбуди меня потом. Я хочу проводить тебя в аэропорт. — Хорошо. Засыпай Чимини. Я люблю тебя. — И я тебя…       Усталый и разнеженный омега не осознаёт собственные слова, а закрытые глаза не видят улыбку мужчины, как и то, насколько эта улыбка печальна. Он всё понимает, и горькое осознание того, что эта ночь — единственное, что их связывает, делает больно его сердцу. У них не будет «по-другому», и всё то тепло, вся страсть, что они пережили вместе, лишь мимолётная вспышка в жизни омеги. Чимин забудет о нём.       В последний момент перед уходом, едва за окном начинается марево рассвета, Юнги позволяет себе лёгкий поцелуй прямо в расслабленные во сне губы, прощаясь навсегда. Он захлопывает за собой дверь, в тот же момент «закрывая» и своё сердце.

***

      Туман в сознании юноши заволакивает все мысли. Чимин разбит, словно пережил… Хотя, почему «словно» — он пережил расставание с человеком, с которым провёл лучшую ночь в своей жизни.       Едва он раскрывает глаза от слепящего яркого солнца сквозь незашторенное окно — понимает, что упустил: и альфу, и большую любовь. Слезы сами потекли по щекам.       Они и сейчас текут прозрачными каплями, хотя уже давно день, а он сидит за пустым обеденным столом с чашкой остывшего чая.       Масштаб катастрофы, творившейся в голове у юноши, грозит затопить его, лишая возможности дышать. Он сам не ожидал от себя таких сильных эмоций. Хотелось бежать сломя голову в аэропорт, хотя омега прекрасно понимает — там уже нет альфы.       Звонок в дверь заставляет вздрогнуть от неожиданности. Омега стремглав несётся ко входу в невыразимой надежде увидеть одного единственного альфу, и несколько метров до двери кажутся юноше бесконечными. «Отменили рейс? Может, передумал? Может, вернулся ко мне?» — вопросы один за другим проносятся в светловолосой голове, пока дрожащие руки открывают защёлку замка.       Чимин выдыхает обречённо, когда видит перед собой курьера. Тот слишком ярко улыбается, поздравляет с наступившим Новым годом и протягивает бланк для подписи, вручая длинную белую коробку. Безэмоционально поблагодарив, юноша устало закрывает дверь и плетётся обратно на кухню. Он смотрит на коробку в полном непонимании, цепляя руками небольшую записку, прикреплённую к ней. — «Я обещал показать тебе твой аромат…»       Первые же строки выбивают весь воздух из лёгких. Омега легко вскрикивает, зажимая рот ладонью, смотря вновь увлажнившимся взглядом на строгий, чуть угловатый, почерк. — »…прекраснее которого нет ничего на земле. Я навсегда его пленник».       Всхлипы переходят в очевидное рыдание. Непослушные пальцы пытаются развязать шёлковую ленту, а когда она неудачно затягивается в узел — просто разрывают несчастную бумагу. Чимин замирает, даже плакать перестаёт, смотря большими глазами на необычный букет. Подушка из сизоватых хвойных листьев можжевельника источает свежий, сладковато-травяной аромат, а лежащие на ней пышные белые пионы благоухают сладковатым запахом, с легкой яблочной кислинкой.       Юноша сгребает цветы и листья в охапку, утыкаясь в них лицом, и снова плачет. Теперь он знает — влюблённый волк больше не хищник, а самый ласковый и нежный зверь.

*

      Оказывается, он такой впечатлительный — истинный омега! Покойный папа точно бы порадовался, ведь в юные годы в сорванце, каким являлся Чимин, не было ничего и близко показывающего его омежью сущность. Возможно, не встреть он Сокджина в этот сложный подростковый период, не было бы и Чимина. Старшему удалось то, чего не удавалось ни учителям, ни репетиторам, ни тем более вечно занятым родителям. Он показал ему, что можно быть бесконечно обаятельным и мягким, даже при сильном внутреннем стержне. Сокджин вырабатывал в нём принципы, обучал азам бизнес-этики, являясь неподражаемым примером, и не нарадовался, увидев через года вторую свою совершенную копию. Но то, что происходило сейчас с младшим омегой, вряд ли понравилось бы столь строгому учителю.       Чимин и сам себе не нравится. Апатия, охватившая его в последние дни, заставляет отказаться от работы, любых поездок, практически от всего общения. И в то же время заплаканные глаза гипнотизируют дисплей телефона в надежде увидеть, как он загорается пока ещё незнакомым номером от одного альфы. И, чего уж там, омега молится, чтобы ему позвонили те, кого он сам вычеркнул из жизни. Ни Чонгук, ни Тэхён, ни тем более Уён ни разу не позвонили, как и просил их Чимин.       Слегка неожиданно сообщение от Сокджина, в котором он пишет, что подъезжает к дому, и если ему не откроют, он вызовет бригаду спасателей, которые вышибут дверь его квартиры. Подействовало. — Малыш? — это всё, что смог выдохнуть старший, видя бледного и заплаканного друга. — Проходи, Джини. Рад видеть тебя, — пытается улыбнуться омега. — Может… обойдёмся без вопросов? — Но как же так, Чимини? Всё так плохо?! Я вылетел, едва это стало возможным, и пытался предупредить тебя… Чимини, мне так жаль, — Сокджин обнимает его крепко, и юноша чувствует — старший с ним невероятно искренен.       Слёзы приносят уже физическую боль, Чимин больше не может плакать, но они нескончаемы. Снова плечо друга становится «жилеткой» для него, только на этот раз это не просто слабость, а настоящее отчаяние, в котором омега не может понять — где именно он допустил ошибку: когда отказался от Юнги в Сеуле или когда принял его в Нью-Йорке? И призрачное «по-другому» так и осталось несбыточным.       Юноша поднимает глаза на друга, лишь теперь замечая мягкий плед на своих плечах и чашку горячего чая в руках. И когда Сокджин всё это успел? Сам он сидит рядом, смотрит своими красивыми глазами, в которых волнение и душевная теплота. Это чуть успокаивает. Это позволяет выдохнуть, проглотить болючий ком в горле и чуть изломить губы в подобие улыбки. — Чимини, — немного нерешительно начинает старший, — Знаешь, всё, что ни происходит, то к лучшему, — улыбнуться и у него не получается. — Может, и хорошо, что всё так и случилось? Лучше вот так сразу, чем потом… через время, когда между вами было столько прекрасного и… Тогда было бы гораздо больнее, — голос Сокджина всё тише, а Чимин понимает — его друг знает, о чём говорит. — Джин? Ты жалеешь? Только скажи честно, прошу, мы здесь с тобой одни, — голос юноши охрип от слёз, и горло дерёт, и он отпивает тёплый и сладкий напиток, мысленно благодаря растерянного друга.       А тот и вправду ошарашен. Казалось, он ни разу не задавал самому себе этого вопроса. Глаза, что смотрят на юношу с изумлением, стали испуганно бегать по комнате, а лицо из белого превращалось в пунцовое и обратно. Нервно сцепленные пальцы, вмиг поджатые колени и опущенные плечи превращают красивого омегу в нерешительного юнца, каким он не был никогда. Секунды льются липким потоком в неуютной тишине, лишь звук входящего уведомления нарушает его. Сокджин оживает на глазах, вновь становясь тем привычным железным омегой. Он просматривает сообщение, быстро что-то печатает в ответ, откладывает телефон и смотрит спокойным взглядом, полным теплоты. — Я не отвечу тебе, Чимини, прости, — улыбается омега. — Позволь мне самому остаться с этим.       Теперь младший явно ошарашен — замирает весь в своём коконе из пледа, сжимая чашку в руках, а потом и вовсе подползает ближе, смотря ему прямо в глаза. — Но ты же… Ты же сам говорил мне?! Ты забрал меня из стаи! Ты говорил, что… — Поверь, мне было о чём подумать, когда ты вернулся сюда, — ещё больше ошарашивает юношу старший. — Хотя я до сих пор уверен, что поступил тогда правильно, и, возможно, случись это ещё раз — поступил бы так же. Ты слишком молод… — Хён, тебе самому было шестнадцать! — То другое! Не перебивай меня, мой хороший. Намджун ждал меня три года. Он ухаживал за мной и оберегал. Просто мы оба были слишком молоды и многое не смогли доверить друг другу. Но я сейчас не об этом — мы с Намджуном уже в прошлом, и нас уже не вернуть, в то время как ты… — Сокджин умолкает и вздыхает глубоко, собираясь с мыслями. — Чимини, мой родной, ты ведь хочешь узнать, жалею ли я, чтобы самому принять решение? Верно?       Теперь Чимин вздыхает глубоко — его раскусили. А чего он ждал? Это же Сокджин! И теперь он лишь кивает согласно, виновато отводя глаза. — Чимини, посмотри на меня, — просит старший. — Посмотри и ответь самому себе — какой я? Я выгляжу несчастным? Или моя жизнь неинтересна? У меня есть всё: любимая работа, близкие люди, интересные увлечения, я более чем доволен. Но это моя жизнь, Чимини. А в твоей жизни решения должен принимать ты сам. Не оглядывайся на мои ошибки. Пусть они будут и у тебя, без них никак. Но это будут твои ошибки и сделанный тобой выбор. Только знай одно — я поддержу тебя в любом случае, чем бы ты ни выбрал — сердцем или разумом. — Что-о? Поддержишь? — Чимин аж вскакивает, расплёскивая остывший чай, смотря круглыми глазами на друга и не веря его словам. — Ну вот видишь, — с широкой улыбкой, но со слезами на глазах, встаёт старший, отбирая несчастную чашку. — Ты уже принял решение. И не надо так смотреть на меня, — тихо смеётся Сокджин. — Всё будет хорошо.       Рыдания по новой сотрясают юношу, когда он кидается в объятия старшего, утыкаясь лицом ему в грудь. Он плачет от невероятного облегчения, от непонятного эфемерного счастья, хоть в сердце у него дикий страх вперемешку с раскаянием. У него нет даже надежды, что его примут. Нет никакой веры, что его не прогонят с палками. Но есть уверенность, что это самое правильное решение. И пусть прямо сейчас всё начнётся «по-другому».

***

      Три месяца спустя       Гул самолёта, приземляющегося в аэропорту, закладывает уши, но биение омежьего сердца заглушает всё вокруг. Чимина слегка трясёт, но малодушная трусость ссылает всё на турбулентность перед посадкой.       Понадобилось чуть больше времени и ещё больше терпения, прежде чем окончательно признать свой выбор. Да и Сокджин просто так не отпустил, заставив юношу привести дела в порядок, сдать проекты, обговорить условия перевода, позаботиться о движимости и недвижимости и много чего ещё. Оказывается, переезжать в другую страну — нелёгкое дело, да и на новом рабочем месте предстояло решить немало вопросов. Но всё это кажется сущей ерундой по сравнению с тем, что ждёт омегу.       Колени действительно дрожат, когда Чимин смотрит на выход из самолёта. Почему-то он остался последним, кто не покинул салон, и теперь стоит в нерешительности, сжимая ручной багаж. Он знает — едва он ступит на трап, волк почует его, и тогда точно не будет обратного пути — второй раз так поступать с альфой он не может.       И всё-таки он делает решительный шаг, ступая под яркое весеннее солнце пригорода Сеула, в тот же момент отчётливо ощущая, как где-то сильно забилось волчье сердце. А дальше ноги сами его несут, и юноша больше не властен над самим собой.       Вновь арендованная машина ждёт его. Знакомая магистраль мчит к городу, но дорога через лес манит невероятно. Чем ближе Чимин к лесу, тем громче стук чужого сердца, а его собственное бьётся прямо под горлом. Глаза застилает пелена слёз, но юноша смаргивает их — не сейчас, ему нужно сохранить хоть каплю самообладания. Но когда боковым зрением омега замечает белое пятно, движущееся меж деревьев, он срывается: жмёт на тормоза, обхватывает ладонями лицо и плачет. Сквозь лобовое стекло он видит белого волка, тревожно плутающего вокруг исполинских сосен, но не покидающего границ леса. Слёзы омеги — это слёзы невероятного облегчения — он всё ещё нужен, его всё ещё ждут! Сомнение, сидевшее в подкорке сознания, столько раз выбивало его из колеи, порой заставляя опустить руки и оставить затею переезда в Сеул. Но сейчас, видя и чувствуя ответное желание встречи, омега просто не может скрыть свои эмоции — он счастлив!       Чимин решительно утирает слёзы, вновь жмёт на газ, выруливая через пару сотен метров на дорогу. Он помнит её заснеженную, а сейчас перед ним прямая, открытая дорога через буйный весенний лес.              Он выходит из машины с дрожащими коленями и заплаканным лицом. Такими же дрожащими руками проводит по волосам, отряхивает полы тщательно подобранного мягкого кардигана и шагает вперёд, словно в открытый космос.       К концу марта вечера всё ещё холодные, а утра туманные, но природа берёт своё, вылезая из земли молодой изумрудной зеленью, украшая голые ветки деревьев тонкой листвой. Сейчас всё вокруг юноши цветёт и дышит. Чимин тоже дышит — глубоко и часто, потому что вновь ощущает те невероятные ароматы. Сначала слабо и отдалённо, но чем дальше в лес, тем ярче и слаще. Теперь он может различить каждый из них, угадывая запахи растений, древесины, смолы и даже моря. Он не может пока знать, кому они принадлежат, но один из ароматов Чимин улавливал с волнением и счастьем — запах белого волка, запах Юнги.       Быть может, то, что Чимин приехал именно весной, когда всё обновляется, — это знак, что сейчас действительно всё будет по-другому?       Волка он больше не видит. И омега помнит, что решение суда всё ещё действует — Юнги не имеет права подходить к нему.       Внутренним чутьём Чимин угадывает тропинку, ведущую к «Дому», ведь в незнакомом весеннем лесу невозможно её не найти. К нему никто не выходит. Никто не встречает его, не бежит навстречу, хоть Чимин в глубине души очень надеялся на это. Вот только он понимает и то, что вряд ли его приход теперь вызовет особую радость у обитателей «Дома». Пролесок сменяется широкой поляной, и перед омегой открывается знакомый и в то же время незнакомый посёлок. Без высоких сугробов и заиндевелого леса вокруг он совсем другой, но всё также красиво притягательный.       Сердце испуганно ухает вниз, когда Чимин замечает человека. От одной только мысли, что это Юнги, дыхание спирает напрочь, но чем ближе юноша, тем отчётливее он видит тёмные волосы и высокий рост. Меньше всего он ожидает увидеть именно этого альфу — Сан сверлит его своим уже знакомым хмурым взглядом, словно предостерегает подходить ближе. Шаг юноши становится медленнее, а и так малая толика уверенности скатывается к нулю. Но тут он замечает другого темноволосого юношу, бегущего к воротам изо всех сил. Чонгук! А за ним ещё одну фигуру, спешащую вслед молодому омеге.       Чимин замирает перед ними, смотря во все глаза. Сан первым нарушает молчание. — Подумай ещё раз, очень много раз, прежде чем перешагнёшь через ворота. Ты ведь помнишь, чем закончился твой первый приход сюда? — Я помню, — кивает юноша, переводя быстрый взгляд с одного на другого. Чонгук ярко улыбается и чуть притоптывает на месте от нетерпения. Тэхён серьёзен и взволнован, и тоже смотрит то на Чимина, то на Сана. — Я пришёл сам… добровольно. — Если твой неадекватный друг снова заявится и будет угрожать моим детям, я разорву его на части. И никакая полиция меня не остановит. — Сокджин не приедет за мной. Он принял мой выбор. — Чимини! — Чонгук порывается к нему, но Сан останавливает его движением руки. — А ты? Ты сам принял свой выбор? — Сан спрашивает это абсолютно серьёзно. От пронзительного взгляда альфы вспыхнул бы лес за спиной юноши. — Да, — так же серьёзно говорит омега.       Визг Чонгука оглашает всю округу. Теперь его ничем не остановить — он кидается на Чимина с объятиями, вмиг сгребая его. — Я знал! Я знал, что всё так и будет! Знал, что ты вернёшься! Чимини, как же я рад. — Тише, тише, ребёнок, задушишь, — возмущённо пищит Чимин, хоть негодование его напускное и, скорее, для того, чтобы позорно не разреветься на глазах у всех. Он немного отстраняется от младшего, смущённым заплаканным взглядом прося прощения, в тот же миг замечая блеск обручального кольца на пальце Чонгука. Он улыбается широко и счастливо: — Ты приглашал меня летом, я помню. Но… ничего, если я приду чуть пораньше? — Боже, Чимин, — это всё, что смог выдохнуть Чонгук, вновь сгребая его в медвежьи объятия.       А юноша больше не может и слова сказать, и плачет по новой, когда слышит голос Сана: «Добро пожаловать домой, Чимин».

*

      Омега идёт сквозь лес навстречу волку. После всех радостных приветствий, слов и слёз ему указали на едва заметную тропинку. «Он всё ещё в волчьем обличии. Осторожнее», — шепнул Тэхён, впервые столь близко подходя к омеге. И теперь Чимин дрожит от гремучей смеси страха и вожделения. Аромат альфы сбивает с ног, столь крепко он стоит в воздухе, и в какой-то момент Чимин чувствует и свой собственный аромат. Становится душно от одной только мысли, как будут слышны их переплетённые ароматы.       Ноги подкашиваются не от усталости, а от страха, когда волк выходит к нему навстречу. Лес вдруг кажется мёртвым, будто вымерло всё живое вокруг: ни звука, ни трели, ни шума листвы, лишь отчётливое влажное дыхание белого волка. Он замирает, становясь на лапы как-то величественно и отстранённо, и смотрит чёрным проницательным взглядом. Он ждёт. Чимин плетётся неуверенно, останавливаясь в нескольких шагах — если волк сейчас растерзает его, он и пальцем не пошевелит, он заслужил. Смотреть в глаза становится уже невыносимо, руки омеги повисают безвольно, и сам он опускает голову, не в силах сделать больше ни шага, не вымолвить ни слова. Он весь сжимается, слыша тихое рычание, и крепко жмурит глаза, чувствуя напряжение волка, готовящегося к прыжку. Сердце разрывается в тот же миг, когда лапы отрываются от земли и волк молнией несётся к нему с громким рыком.       Чимин ожидал чего угодно, ожидал самого страшного, но не того, что волк ляжет у его ног, уткнувшись мордой ему в колени. Он слышит собственное рыдание вперемешку со скулежом волка, когда падает на землю, руками зарываясь в густую белую шерсть, лбом упираясь в лоб альфы. — Прости, — судорожно выдыхает омега, — прости меня, мой нежный и ласковый. Прости, что так долго не понимал, как люблю тебя!       Шершавый язык мажет горячо по щеке омеги, а громкое фырканье раздаётся у самого уха, щекоча юношу. Чимин не сдерживается от смеха сквозь слёзы, морща лоб и заламывая брови от щемящей нежности и необъятного счастья. Рука юноши тянется к груди волка, сквозь белую шерсть чувствуя, как бьётся его сильное большое сердце, понимая, что его собственное бьётся в абсолютный унисон.       Волк тянет морду, мягко укладывая на плечо омеги, обнимая свою пару, еле слышно скуля, когда нежные руки обнимают в ответ.       Кажется, Чимин теперь понимает, почему оборотни называют это место «Домом» — прямо сейчас он чувствует биение десятков сердец вокруг, в каждом из которых яркий свет теплоты. И каждый из них готов оберегать и заботиться о нём, так же, как и он сам. Возможно, ему понадобится немного времени и совсем капелька терпения, прежде чем назовёт это место и своим домом, но он обязательно это скажет… в один из тёплых вечеров в объятиях своего преданно любящего и нежного волка: «Я дома!».