Шоколад

      В глазах Рей он был воплощением всех главных грехов. Любил деньги и не любил совесть. Был жесток, завистлив, но при этом не знал меры ни в женщинах, ни в собственных желаниях, которые ставил превыше всего. Говорили, он заводит интрижки исключительно с замужними дамами, а источник его баснословных доходов — сеть казино. В общем, когда Кайло Рен переступил порог Аббатства святой Женевьевы, сестра Рей не ждала от него ничего, кроме проблем. И он их, конечно, принёс, как обычно приносят мирянам газету — молча и со скучающим видом.         Впервые он появился на пороге аббатства, когда землю укрыли белые снежные хлопья. Тогда стоял промозглый декабрь. Холодный и ветренный, со сквозняками, что тоскливо гудели меж каменных сводов и причудливо завывали в щелях под дверями, ведущими в кельи. Они забирались тревожным предчувствием в тяжёлые сны, и сестра Рей, недавно принявшая постриг, беспокойно вглядывалась в видневшийся за окном снежный сумрак.         Кайло Рен появился внезапно. Вот никого не было на тёмной гравийной дорожке, а потом там вдруг появилась фигура. Высокая. В тяжёлом зимнем пальто, на котором мелкими искрами блестели в утреннем свете снежинки. Он двигался неторопливо, подняв голову, словно впервые видел аббатство, которое волею случая располагалось почти в центре их крошечного городишки. И Рей, что до этого старательно очищала воск с одного из кандил, замерла. Она сама не могла бы сказать, чем он её так привлёк. В предрождественские дни адвента к ним приходило много людей. Кто-то искал утешения, кто-то хотел замолить грешно прожитый год, но этот мужчина явно не собирался раскаиваться.       Он остановился у входа в аббатство, и сестра Рей, спрятавшись в тени холодной ниши, смогла его рассмотреть. Но чем дольше она смела вглядываться в скулы и лоб, в хмурые брови и тень от длинных ресниц, чем глубже вдыхала немедленно полетевший с зимними сквозняками аромат шоколада и сигарет, тем беспокойнее было у неё на душе.          Стоя у дарохранительницы средь украшавших её еловых ветвей, Кайло Рен говорил, что жертвует треть своего состояния на нужды аббатства. Что как добропорядочный христианин в эти дни покаяния пред Рождеством откликнулся на призыв, и что сам епископ будет ему порукой в этих делах милосердия. Но Рей смотрела с каким самодовольством, наплевав на запреты, его губы в ту же секунду обхватили фильтр сигареты, и думала, что на самом деле мистер Рен бежит от налогов. Врёт в лицо государству, партнёрам и Господу Богу прямо в освящённых стенах, выбрав первый попавшейся на пути монастырь. Он утверждал, что быть патроном этого прекрасного места — честь для него. Но в его равнодушных глазах сестра Рей прочитала, что с тем же успехом на месте Аббатства мог быть приют для котят. Просто именно этот приход стоял едва ли не через дорогу от его дома, и, оказывается, сестра Рей каждый день видела из окна комнаты готический особняк мистера Рена. Любовалась, конечно, грешно было врать, но теперь она знала, что больше не взглянет в сторону этого дома.          В тот день он ушёл почти сразу, и Рей понадеялась, что подобно большинству меценатов, она не увидит его вплоть до Нового Года, однако на завтра мистер Рен опять стоял на пороге, и снежная буря за витражными окнами словно взбесилась. А потом опять и опять. Стоило ему только ступить за ворота аббатства, как мирно падавший снег становился словно безумным и острыми иглами впивался в лицо. Это было тревожно, и впервые молитва не приносила ей утешения.         Каждый день сестра Рей наблюдала, как по дорожке, которую окончательно засыпало снегом, он медленно подходил к тяжёлым воротам. Мистер Рен обязательно поднимал голову и смотрел, казалось, в тот самый оконный проём, за которым пряталась Рей. Она не знала почему он являлся в их монастырь так грубо и часто. Как не понимала, почему каждый раз встречалась с ним то в коридоре, то где-то на лестнице. Сестра Рей получила свой постриг слишком недавно, и дела аббатства её пока не касались, но…          — Зачем вы пришли сюда? Вы не верите в Бога, — зло пробормотала она один раз, когда снова столкнулась с мистером Реном. Сестра Рей тут же испугалась собственной дерзости, а он рассмеялся.         — Я умоляю, вы тоже не верите. Так, что же теперь?          — Я верю, — упрямо сжала она тонкие губы, и это стало ошибкой.          — Позвольте вам не поверить, — улыбнулся он так изысканно тонко, что Рей отвела неуверенный взгляд. Её постриг был слишком недавно… А она слишком юна. Слишком…          Они спорили до хрипоты. Ругались в библиотеке, в часовне, в коридорах и даже в снежном саду. Он ехидничал, она саркастично парировала. День ото дня, неделя к неделе, пока к миру всё ближе подкрадывалось Рождество. Все четыре недели, что длился адвент, Рей пыталась ему доказать, приводила, как ей казалось, неопровержимые аргументы, а Рен в ответ ухмылялся и демонстративно ел шоколад. Тот самый, горький и терпкий, чей запах вперемешку с ароматом еловых ветвей из рождественского венка у алтаря едва не лишал Рей сознания, и который он сам ненавидел до тошноты. Он приносил его каждый раз, а если вдруг забывал, то курил сигарету за сигаретой, и ночами сестра Рей не могла сомкнуть глаз, чувствуя аромат табака и воскрешая в голове их разговоры, движения рук, улыбки и даже смех.         Кайло Рен действительно был воплощением всех грехов, когда бережно целовал её тонкие губы и гладил на груди большой крест. И делал он это так осторожно, с таким нарочитым благоговением, что сестра Рей почти не сомневалась в обратном. Она смотрела в тёмные в полумраке глаза и знала, что мистер Рен, на самом-то деле, желал сорвать его к Дьяволу и вышвырнуть прочь. Сжечь. Проклясть. Растоптать. И, что ещё было тревожней, порой она хотела того же. А потому, когда в один из дней между досками пола куда-то улетело кольцо невесты Христовой, а в окно, словно безумная, стучалась снежная крошка, она больше не сопротивлялась.          Рей хотела бы оправдать это смирением, но в глубине души знала, что сама желала именно этого. Чтобы он, как искуситель, перебирал короткие пряди цвета того самого шоколада. Чтобы целовал её обнажённое тело. Чтобы показал ей то, от чего она отказалась в день пострига. В конце концов, Кайло Рен, словно демон, так долго нашёптывал ей греховные мысли, что сдался бы и святой. А потому, за неделю до Рождества, когда меж поцелуями он нежно просил забыть… не думать… не вспоминать, сестра Рей смежила веки и позабыла. Позабыла то, кем являлась, на одну ночь, чтобы потом с оглушающей ясностью вспомнить.          — Пойдём со мной, — сказал Рен внезапно, и Рей словно очнулась.         — Я не могу, — прошептала она. Тряхнула короткими волосами и впервые стыдливо прикрыла чёрной туникой свою наготу. И в тот момент, когда пальцы коснулись горевшей от поцелуев и распутных ласк кожи, ей стало страшно.         Она бежала от него без оглядки. Проклинала себя, корила, готова была просить тысячу епитимий, но ни разу не смогла открыть рот и сознаться. Рассказать, как нарушала обеты, как была вопреки этому счастлива, как пахли горечью шоколада ехидные губы. И никто на свете не знал, что сестра Рей больше не невеста Христова. Она вообще ничья не жена, не подруга, не память. Сестра Рей отныне никто. Да, в общем, и не сестра боле. Она оказалась слаба телом и духом, ничего недостойна. А потому…         Мир встретил её тишиной, ароматом еловых ветвей и голубым небом зимнего утра. А ещё голосом:         — Сегодня Сочельник, и я принёс тебе шоколад. Знаю, ты его любишь.         Любила. И шоколад, и дающие его руки. И всего этого человека, что был олицетворением главных грехов. Ну а метель? Метель наконец-то закончилась.