И разгорится пламя в ночи

Кэйа не одержим. Одержимость – это сугубо абстрактное понятие. А если уж кто-то и в рот ебал все эти метафизические штуки, так это Кэйа, реалист до мозга костей. Ты можешь знать привычки человека только потому, что прежде вы были хорошо знакомы, и мельчайшие детали поведения попросту врезались в твою память. Ты наблюдаешь за кем-то не оттого, что он объект твоего пристального внимания, а потому, что он располагает информацией, которую в обыкновенном диалоге из него не вытянешь – без шансов. Вот и приходится изредка следить за ним, порой подмечая, как спустя годы привычки понемногу изменяются. Как на знакомых чертах лица образуются новые морщинки из-за вечно хмурого вида. Как все уверенней становятся движения, когда он готовит сложные коктейли для особо избирательных посетителей. Как к закрытию таверны взгляд его становится все жестче, спина – напряженнее, а пальцы начинают слегка подрагивать от усталости и годами скапливающегося стресса. Кэйа немного разбирается в человеческой психологии. Так, самую малость – ради того, чтобы необходимую ему информацию было проще выведать у нетрезвых личностей. Они охотно делятся ею с тем, кто поддержал их в нужный момент и сказал ровно то, что необходимо услышать. И вовсе не для того нужна ему психология, чтобы замечать, как хозяин одной Мондштадтской таверны взвалил на себя гораздо больше, чем способен вынести, и с каждым днем его ноша все сильнее давит на неестественно ровную спину. Кэйе нравится алкоголь. Разумеется, иначе зачем бы он проводил столько времени в "Доле ангелов"? Ну и ладно, что опьянение к нему приходит на порядок позже, чем к другим людям – может, сказывается дурное Каэнрийское наследие, но ему нужно слишком много выпить, чтобы дало в голову. Он почти и не притворяется пьяным, на самом деле – для него совершенно естественно вести себя несколько ебанутым образом. Ха, спросите любого рыцаря Ордо Фавониус, кто из их капитанов самый конченый – разумеется, все укажут на Кэйю. Кэйа терпеть не может Дилюка. Честно. Особенно его уебанский черный халат – серьезно, у кого вообще язык повернулся назвать это плащом? Впрочем, черт с ним, с плащом – сам Рагнвиндр куда хуже своего костюма. Архонты, этот говнюк умудряется с завидной периодичностью не выполнять свои прямые обязанности, наливая Кэйе сраный виноградный сок. Да и как вообще симпатизировать тому, кто о себе-то не способен в полной мере позаботиться? Владелец винокурни строит из себя высокомерного и мудрого, на деле являясь лишь запутавшимся подростком, который давит в зародыше все свои просьбы о помощи и с каждым днем только больше себя ломает. Дилюк жалок; Кэйа терпеть не может жалеть тех, кого жизнь протащила по острым камням и оставила на теле кровоточащие раны, и еще больше – тех, кто ни за что не признается в своих слабостях. Если человек предпочитает не орать в обществе обо всем том дерьме, из которого уже давно не может выбраться, и в глубине своей глупой души полагает, что справится со всем сам, то нахуя его жалеть? Кэйа терпеть не может жалеть себя. Но все равно это делает. Ладно, может, он опять пиздит. Он способен разглагольствовать об абстрактных понятиях хренову тучу времени. Послушайте Кэйю, запомните каждое его слово, а затем перечеркните, нахуй, дважды каждое из них. Вы не найдете лжеца лучше, чем он. Впрочем, опять ложь – он не умеет врать о собственных чувствах. Просто ответы на один и тот же вопрос каждый раз будут разные. Потому что настроение меняется, ощущения – тоже; фиксироваться на какой-то конкретной мысли – дерьмо идея, как ни посмотри. Мысль изменчива, такая же непостоянная, как природа человека. Взять ту же аристократию в период ее расцвета – народ активно лизал жопу самому влиятельному, но стоило ему свалиться с пьедестала, и внимание толпы мигом переключалось на того, кто занял его место. На самом деле Кэйе нравится вкус алкоголя. Он подбирает его по настроению: иногда это сладкое игристое вино, если день выдается удачным, и хочется мечтать, ходить вприпрыжку по улицам и напевать веселенькие мелодии себе под нос. Порой это портвейн, крепкий, выдержанный в дубовых бочках, с привкусом шоколада и тонким ароматом лесных орехов – такой же стабильный и обыденный, как рутина рыцарских будней. А еще до отвращения горькая полуденная смерть. Это когда дни кажутся мрачными и откровенно паршивыми, когда все вокруг пронизано серостью, безысходностью и какой-то тягучей тоской. Чаще всего Кэйа берет именно полуденную смерть. И расстраивается, когда ее сезон проходит, а в подвалах таверны не остается запасов – иные напитки не так уж и подходят под его настроение. И, пожалуй, он все-таки наблюдает за Дилюком не только затем, чтобы знать, вернется ли тот на винокурню после смены или же пойдет ловить магов ордена Бездны. Еще Кэйа откровенно залипает на движения мужчины. С какой ловкостью двигаются его тонкие пальцы – о нет, Кэйа вовсе не хочет ощутить его руки на своем члене. Как изящно он изгибает спину и приподнимается на носочки в попытке дотянуться за бутылками на верхних полках. Нет, архонты, нет, Кэйа не собирается представлять свои ладони на его талии! И все же жаль, что стойка скрывает от взгляда часть движений. Истина в том – на этот раз и вправду истина, и Кэйа нечасто готов признать свои слова, но под этими ставил бы свою подпись каждый день, – что Дилюк Рагнвиндр контролирует каждую даже самую малейшую деталь своей жизни. И что это его убьет. Потому что Дилюк не из тех, кто вообще хотел бы все держать в своих руках. Кэйа помнит, как ребенком он всячески избегал ответственности, искал возможности улизнуть от учителей или подкупал их своей улыбкой. Он говорил Кэйе прямо о своих планах на будущее – винокурня никогда не занимала в них центральное место. Дилюк – исследователь, ему бы возможность путешествовать и бесконечно учиться, смотреть на разные культуры и восхищаться красотой столь изменчивого и непостижимого мира. Но не вот это вот все – не стоять глубоко заполночь за стойкой, протирая бокалы, не разбираться с поставками, не закапывать себя финансовыми документами и налоговыми счетами. Крепус – мудак, раз решил, что Дилюк обязан знать все это и бросать все свои силы на изучение, развитие и поддержание винной промышленности. И вдвойне мудак, раз вбивал в мальчика раздутое до излишне гигантских размеров чувство ответственности за протекающие на винокурне процессы. Неудивительно, что Дилюк ненавидит свою жизнь. Однако, удивительно, что этого еще никто не заметил. Архонты, Дилюк терпеть не может алкоголь – разве это недостаточный показатель? Как можно смотреть на него, следить за его досугом, но не замечать детали? Не видеть, как крылья его носа чуть сжимаются в отвращении каждый раз, когда он открывает бутылку с особо крепкой дрянью? Как Дилюк в начале своей смены стискивает кружки до побелевших костяшек, заставляя себя расслабляться лишь спустя мучительно долгие минуты? Ладно, на это Кэйа знает ответ – мало кто в Мондштадте наблюдает за Рагнвиндром столь же пристально, что и он. Не хочет, но все равно наблюдает. Ой, блять, ну а кто проследит за этим упрямым придурком, когда он окончательно сломается и упадет прямо посреди ночного боя с вылезшими из бездны существами? Конечно, информация о периодах активности ордена нужна Кэйе больше всего остального. Так что почему бы параллельно не присматривать за Дилюком, когда тот сражается с этими уродами по ночам? По счастью, Кэйа – тень народа Каэнри'ах, такой же незаметный, как и сама ночь. Потому братец никогда не мог его засечь, если только он сам не хотел этого. Ведь Кэйа мастер в том, чтобы прятаться и на виду, и во тьме. И почему-то при всем его наплевательском отношении к жизни, к людям, к Мондштадту и Каэнри'ах, да и к миру в целом – на Дилюка ему не похуй. То есть, похуй, конечно – Кэйа же терпеть не может жалеть тех, кто не просит о помощи. Кто копит в себе всю боль и отчаяние, не находя им выхода. Плевать-плевать-плевать, на то, что единственный некогда близкий человек послал его подальше и не хочет никак с ним взаимодействовать. На то, что Дилюк в своей упертости разрушает свою личность до основания, оставляя жесткую оболочку, якобы нерушимый стальной каркас, на деле уже давно изъеденный коррозией. Он ведь не сможет долго поддерживать иллюзию собственной непоколебимости – Кэйа отличный психолог, он видит все предпосылки. А ситуация осложняется тем, что Рагнвиндр будет до последнего оттягивать этот момент, и однажды просто разобъется по кусочкам, окончательно теряя возможность собрать себя воедино. Плевать? "Да кому ты врешь, чертов каэнрийский ублюдок". Кэйа больше всего на свете любит Дилюка – так, как не способен любить больше никто во всем ебаном Мондштадте. Даже если убеждает себя в обратном. Кэйа много что готов выдержать, но когда в очередной раз Рагнвиндр заявляется в таверну в веревках – он в ахуе. То есть, конечно, это не бросалось в глаза. Веревки прятались под слоями одежды, под рубашкой, под ебучим черным халатом. Просто Кэйа всегда краем глаза приглядывает за Дилюком – и в этот раз создается ощущение, что его действия выглядят слегка неестественно. Полуночный герой не получал накануне никаких ранений, это Кэйа знает точно. Поначалу он списывает некую скованность в движениях на случайно полученный ушиб или слишком сильное растяжение мышц на тренировке. Вот только с каждым часом движения все более напряженные – непохоже на мышечную боль, скорее, на то, что новая пока еще жесткая рубашка сильно натирает. Рубашка на Рагнвиндре ношеная – уже полгода как активно используется. А под ней тянутся едва заметные выступающие линии – веревки. Блять. Сперва Кэйа чуть не давится портвейном и ревностью – Дилюк нашел кого-то, Дилюк связан под слоями одежды. Но затем постепенно осознает, что никого у мужчины нет и быть не может – не при его ритме жизни, не при его проблемах с доверием. Да и странные предпочтения самого завидного холостяка в городе давно заметили бы и растрепали по всему Монду. Кэйа уверен, это первый раз, когда Рагнвиндр рискнул выйти в свет в таком виде. К тому же, он вполне мог связать себя самостоятельно, судя по расположению чуть более крупного выступа узла – спереди, прямо по центру груди, за галстуком. "Интересно, мастер Дилюк, интересно, что это – напоминание себе о том, что связан долгом перед отцом и Мондштадтом, или же попытка на время от него освободиться, переключая внимание на собственные ощущения?" И, насколько Кэйа знает своего брата, ему не нужно напоминать об ответственности. Он и без того ни на секунду не позволяет себе терять бдительность. Так что это, очевидно, второе – выходит, Кэйа несколько ошибся в своих прежних выводах относительно того, что Рагнвиндр не способен найти себе психологическую разгрузку. И все же, как бы он ни старался, никакие веревки не заменят руки другого человека. Кэйа уходит из таверны раньше обычного. Он сразу отправляется на Драконий хребет; обсуждает пару деталей с Альбедо, получает все необходимое и быстро возвращается в город. Никто и не заметил непродолжительного отсутствия. Хотя, может, Дилюк как раз заметил – странно покосился при следующей встрече, но промолчал. Еще бы, сам Рагнвиндр – и начнет с Кэйей диалог? Ха, смешно. Впрочем, Кэйа умеет ждать – больше ничего ему в жизни не оставалось, спасибо чертовому отцу, пусть он сгорит в своей ебаной бездне. Слава Каэнри'ах. Хрена с два Кэйа будет участвовать в восстановлении этого гадюшника, нет уж, собирать информацию он умеет прекрасно. Может, Селестия и впрямь была слишком жестока к его народу, но отрицать, что именно их нация выпустила на волю запретное знание и обрушила на Тейват катастрофу, он уже не может. Ебись оно все светом и тьмой одновременно, Кэйа знает, что во всем происходящем сейчас в мире есть вина и каэнрийцев, и Селестии, и даже архонтов в некоторой степени. А еще каждое действующее лицо не способно понять всей правды за завесой своего личного интереса, или же не учитывает полутона, четко следуя поставленной цели. Они все приведут Тейват к гибели – ну, скорее всего. Хотя, может, у путешественника и выйдет что-нибудь разрулить, если он от недостаточной информированности еще больше не подтолкнет их всех к краю. Так вот, Кэйа ждет. Несколько месяцев, пока не видит Дилюка издали в старом алом костюме. Первая его мысль о том, что подобная одежда выглядит на мужчине куда лучше, чем халат. А потом разглядывает воротник – сука, это похоже на ошейник, или ему кажется? Смотрится потрясающе. Жаль, что он так далеко. Ради хорошего ошейника не надо срываться на драконий хребет, к счастью. Их можно купить в любой лавке, благо, бесхозных псин в Мондштадте полно. Легко соврать, что решил приютить одну такую – а если потом и спросят, вполне в духе Альбериха пожать плечами и сказать, что передумал. Дальше ждать приходится не так долго. Уже недели через три Дилюк снова заявляется в "Долю ангелов" в веревках. На этот раз Кэйа собирается не уходить до последнего. Он почти и не смотрит в сторону человека за стойкой, сосредотачиваясь сперва на беседе с местной алкашней, а потом уже просто на выпивке. И настораживается, когда видит, что Рагнвиндр слишком уж заметно морщится. Черт, ну какой же он идиот. Через некоторое время, когда посетители все еще далеки от того момента, чтобы заставить себя подняться и разойтись, но уже достаточно поглощены собой, чтобы более не доставать бармена, Дилюк выходит в подсобное помещение. И, разумеется, Альберих незаметно просачивается следом за ним. Дилюк стоит в углу подсобки, сбросив свой ебучий черный халат, и безуспешно потирает свою грудь в районе подмышек, стараясь сдвинуть тугие веревки. – Ты же в курсе, что там лимфоузлы? Для чего было вязать так близко? Рагнвиндр вздрагивает всем телом от обманчиво мягкого ледяного голоса. Он панически оборачивается – Селестия, почему из всех посетителей сюда завалился именно капитан кавалерии? Но, делать нечего, отвечает, раз уже спалился: – Сползли, – вопреки напряженной позе голос его звучит сухо и равнодушно. – Сними рубашку, Люк. Помогу. Кэйа говорит так, словно не сомневается в том, что мужчина последует его просьбе. Бравада, конечно – внутри него зреет предчувствие грядущей гневной отповеди. И как же он удивляется, когда Рагнвиндр медленно и спокойно, не выказывая ни единой эмоции, тянется к пуговицам. Архонты, Дилюк даже не возмущается, когда Кэйа сокращает его имя! От этой покорности что-то внутри сворачивается узлом, перекручивается и раскаляется жидким огнем – Кэйа не уверен, что не набросится на Дилюка, если тот хоть как-то его спровоцирует. Слово, жест, вздох – даже самой небольшой хуйни хватит, чтобы сорваться. Спасает пока лишь то, что при всей своей уязвимости сейчас Рагнвиндр не перестает выглядеть привычно отстраненным, словно это не его тонкие аристократические пальцы расстегивают рубашку, словно это не его, блять, застали в столь компрометирующей ситуации. Ткань сползает с плеч, обнажая болезненно бледную кожу – черт побери, в Монде жара и раннее лето, нормальные люди уже успели хоть немного загореть. Нет, Кэйа догадывается, что его так называемый братец вряд ли станет загорать на берегу Сидрового озера, где любой прохожий сможет его увидеть, но хоть иногда снимать рубашку можно? Дилюк снимает рубашку. Собственный судорожный вдох кажется Альбериху почти оглушительным, но, хвала Барбатосу, с которым он пил вино на днях, остается без внимания. Веревки – красные, чуть темнее волос – ослепительно-ярко смотрятся на белизне кожи. Бездна, конечно, они натирают. На груди остался красноватый след: там, где они находились изначально. Но Дилюк – бармен, естественно, в процессе работы ему нужно много двигать верхней частью корпуса, поднимать руки, чтобы дотянуться до полок. Вязка еще не впивается в подмышки, но, проведи мужчина еще час в таком виде, ему станет невыносимо. Подойти и прикоснуться к алым полоскам не сложно. Сложнее не выдать крайней степени своей заинтересованности, не спугнуть Дилюка. Но Кэйа справляется – пока. – Ты перетянул вот тут, – Кэйа указывает на веревки, проходящие по ключицам вверх, через плечи и за спину. – А вокруг груди, напротив, слишком ослабил. Но если сделать так, – ловкими движениями Кэйа перевязывает узлы заново, – такого не случится. Обойдя провожающего его взглядом Дилюка по кругу и критически осмотрев получившийся результат, Кэйа качает головой – не пойдет. Он останавливается прямо перед ним и думает пару секунд. Объект его внимания хмурится, но ничего не произносит, ожидая его дальнейших действий. И Кэйа решается, вновь протягивая к веревкам руки: – Но сейчас мы поступим иначе, – он распускает узел и перевязывает всю конструкцию другим способом, завязывая на спине. Его движения четкие, уверенные. А еще он не позволяет себе коснуться кожи, ни разу. – Готово. Так будет лучше и теперь точно не натрет. Выдержишь? Дилюк кивает. Кэйа кивает ему в ответ, разворачивается и выходит обратно в зал, не произнося ни слова. Молчание заразно, хах? Или это Рагнвиндр заразен? Лишь покинув помещение, Кэйа позволяет себе ухмыльнуться. Интересно, как быстро до него дойдет? Нет, разумеется, Люк всегда сможет разрезать веревки, если не захочет обратиться с этим к Альбериху. И все же отчего-то кажется, что он предпочтет другой вариант развития событий. А Кэйа, как уже давно известно, умеет ждать. Пару часов спустя Кэйа весь на нервах – уверенность исчезла, посетители расходятся слишком долго, стоящий за стойкой мужчина не посмотрел на него ни разу по собственной инициативе. Он идиот, раз решил, что Дилюк захочет раздеться перед ним снова. Архонты, Рагнвиндр совершенно точно не поставит себя в неловкое положение второй раз за вечер. Кэйа с трудом заставляет себя не вертеться на стуле и коротает время за партией в преферанс с вусмерть пьяным искателем приключений и чуть более трезвым торговцем, полагающим, что у него на руках все козыри и победа в кармане. Хах, Кэйа знает, как с легкостью обломать ему девятерную – нечего быть таким самоуверенным. Чего Кэйа не знает – так это как, блять, выдержать и дождаться. Из таверны выползают последние выпивохи – почти буквально, тот самый искатель приключений висит на своем коллеге, и они едва не врезаются в дверной проем. Кэйа идет за ними – он абсолютно трезв. Он не оборачивается на выходе, просто открывает дверь и делает шаг. Всего один, прежде чем его догоняет негромкий голос: – Кэйа. Подожди. Развязывать Дилюка – словно выйти на совершенно новый уровень удовольствия. Теперь Кэйе наплевать на сдержанность; он касается – оголенной груди, задней части шеи, лопаток. Невзначай проводит пальцами вдоль веревок, почти обнимает и дышит на ухо, посылая волны мурашек. Дилюку нравится – это видно так же отчетливо, как видно его алые волосы из облюбованного Альберихом угла таверны. Мужчина в его руках не издает ни звука, не шевелится и даже почти не дышит. Но Кэйа знает, что все это – напускное. Что тело Рагнвиндра уже давно пылает от веревок, и прикосновения к нему – сродни пыткам и наслаждению одновременно. Кэйа разматывает последний виток и проводит раскрытой ладонью по животу, ощущая, как под пальцами мгновенно напрягается пресс. И– финальным аккордом – якобы случайно задевает ногтем сосок. Дилюк всхлипывает. Едва заметно, но Кэйа достаточно близко, чтобы услышать слетевшие с губ звуки. Волна жара накрывает с головой, член дергается и упирается в ширинку – реакция Дилюка лучше любой награды. Он даже этого не ожидал, пожалуй, и готов был получить свою часть удовольствия только от возможности трогать Рагнвиндра. Но такой Дилюк – удивительный, потрясающий, невероятно красивый – куда лучше, чем мог бы представить Кэйа в своих мечтах. Потому что прерывистое дыхание Дилюка и тепло его тела нельзя прочувствовать у себя в голове. Потому что… Блять, да какая разница! Он реален. Впервые, реальный, живой, у него в руках; все еще хозяин таверны, но не собственного положения. Бери и пользуйся, Кэйа, выпускай на волю свои грязные фантазии – ты же видишь, он готов покориться! И все же он отступает на шаг, произнося: – Ну, бывай. Если что, ты знаешь, где меня найти. Кэйа подмигивает одним глазом, а затем просто разворачивается и уходит, оставляя Рагнвиндра в полном недоумении. На самом деле, Кэйа терпеть не может ждать. Просто это Дилюк. С ним нельзя иначе – хочешь чего-то от него добиться, сделай с точностью да наоборот. По крайней мере, если ты капитан чертовой кавалерии Монда, пропадающей где-то в Снежной. Не то, чтобы Кэйа собирался манипулировать владельцем винокурни и играть на его не-отсутствующих эмоциях. Ну, разве что, чуть-чуть: подогреть интерес, заставить нервничать и – теперь Альберих это точно знает – желать прикосновений. Лишь вопрос времени, когда он признается в этом себе. Так ведь? Вроде бы Кэйа и должен послать в жопу все сомнения – однажды он уже выбрал неправильное время для разговора, так что лучше многих знает, что спешить в такой ситуации не стоит. Не с Рагнвиндром. Но это ожидание, Селестия их всех побери, хуже всего остального в жизни Кэйи. Спроси его кто-нибудь, и он скажет, что весь следующий месяц – самый паршивый в его дрянной жизни. Нет, конечно, Дилюк достоин любого ожидания; но под конец срока капитан кавалерии уже не уверен, что не сбросится со скалы, если придется ждать еще дольше. Нервы напряжены до предела – хотя, блять, это не он должен тревожиться, не его тайные желания выплыли наружу первыми. Со стороны Дилюка он наверняка выглядит, как незаинтересованное лицо. Кэйа уже трижды проклинает себя за то, что не воспользовался ситуацией в таверне – но сейчас уже поздно, раз выбрал такой путь, не выйдет прибежать назад и первым поднимать этот вопрос. Рагнвиндр подсаживается к нему за столик именно тогда, когда на смене Чарльз, а Кэйа решает в хлам напиться. Не так, как обычно – а реально выкупить кучу бутылок и надраться до потери памяти. Не успевает, к счастью, и едва не дергается, когда знакомый обладатель ярко-алых волос садится на соседний стул со словами: – Надо поговорить. Кэйа настолько ошарашен, что не может произнести ни слова; он просто молча сидит с десяток секунд, чуть заметно улыбаясь – выглядит глупо, он уверен. Затем поднимается и машет рукой, предлагая следовать за ним. Они выходят из таверны и идут по самым пустынным улочкам – Кэйа специально выбирает такой путь, чтобы дать им поговорить без лишних ушей. – Ну, что надумал? – отлично, Альберих, просто потрясающее начало разговора. – Хочу попробовать, – произносит Дилюк. Голос его тихий, но уверенный, разве что плечи напряжены – картина один в один, как и тогда, когда Кэйа застукал его в подсобном помещении. Волнуется. – С тобой. Отличное уточнение. Кэйа почти споткнулся – не ожидал от него такой откровенности. Впрочем, с некоторых пор Люк несколько превосходит его ожидания. Сильно превосходит. – Почему со мной? – Кэйа не собирался подпускать в голос издевки, честно. Так вышло. Просто настроение хорошее – с того момента, как Рагнвиндр подошел к нему в "Доле ангелов". – Может, потому, что ты никому ничего не рассказал. Почему, кстати? – Дилюк держится непринужденно, но его выдает вскользь брошенный взгляд и напряженные пальцы, которые он усилием воли пытается не сжать в кулаки. Его и вправду волнует этот вопрос. – Зачем бы мне это? – Разве ты не ищешь наибольшую выгоду с того, как продать информацию? Уверен, слухи обо мне стоят дорого. О, безусловно, Кэйа ищет выгоду. Только в этот раз делиться информацией слишком дешево – куда ценнее возможность получить самого Дилюка. И, да будут прокляты бездна и Селестия, именно сейчас, когда важнее всего подобрать правильные слова, все они вылетают у него из головы. Потому Кэйа, не зная, что сказать, признается: – Тебя я хочу больше. Конечно, это лишь часть правды; не самая изящная, не самая уместная. Но Дилюк расслабляется, как если бы эти слова были единственными, что могли бы его подкупить. Они проходят через двор, насквозь, и выныривают на соседнюю улицу. До дома Кэйи остается всего ничего, и он начинает немного нервничать – и это вновь явный пиздеж, он уже давно в панике. Даже забавно, как они оба пытаются скрыть друг от друга свою неуверенность, Дилюк – за равнодушием, Альберих – за бравадой. Они ведут себя совершенно по-разному, вот только сходства в них куда больше, чем они готовы признать. – Я знаю, где ты живешь, Кэйа, – подает голос Дилюк. – Как и то, что в тех домах слишком тонкие стены. – А ты так планируешь кричать? – Я бы не отказался. Прямолинейно. Снова неожиданно прямолинейно. Впрочем, это же Дилюк – он не умеет говорить загадками. Недосказанности, впрочем, он просто обожает. – Тебе не кажется, что до Рассвета слишком долго? А Кэйа любит двусмысленности. Отчего мир решил поставить их по разные стороны баррикад? Они ведь так друг другу подходят. – А ты спешишь, Кэйа? – отвечает Дилюк вопросом на вопрос, приподнимая бровь. – Я отправил слуг отдохнуть до завтра. На винокурне пусто. В целом, не то, чтобы он был против – Рагнвиндр удачно подгадал разговор к его выходным. Кэйа мог бы помучить Дилюка и позадавать глупые вопросы по типу "С чего ты решил, что я соглашусь остаться?" Но к хуям все – он сам этого хочет, и Дилюк не тупой, наверняка ведь чувствует его заинтересованность. Так что он кивает: – Значит, Рассвет. Только зайдем ко мне, захвачу кое-что. Дорога проходит в молчании, они лишь изредка приглядываются друг к другу, но, очевидно, оба не знают, что еще сказать. Слишком много времени прошло с тех пор, как они говорили друг с другом без ненависти, насмешек и наигранного равнодушия. Сейчас разговоры ни к чему; они лишь испортят едва возникшую нить связи между ними – особенно если эта нить базируется лишь на тайнах, пошлости и невоплощенных желаниях. Впрочем, как говорят, слова не обязательны, чтобы хорошо потрахаться. Слова нужны для отношений; этого между ними точно нет. И вряд ли они возникнут, даже если Кэйа очень этого хочет. Когда они наконец добираются, первым, что напрочь сбивает Альбериха с толку, оказывается отсутствие стеснения со стороны хозяина Рассвета. Нет, ладно, это можно было предположить по его действиям – и все равно, когда Дилюк спокойно уводит своего партнера на ночь к себе в комнату, зажигает пару свечей, оставляя помещение в полумраке, и скидывает проклятый плащ, Кэйа обескуражен. Руки Рагнвиндра тянутся к рубашке, и он успевает расстегнуть воротник, прежде чем Кэйа выходит из ступора и прерывает его, перехватывая кисть. – Не спеши, совенок, – с мягкой улыбкой произносит Альберих, – мы еще ничего не обсудили. "Совенок" морщится от собственного прозвища и приподнимает бровь: – И что именно ты собрался обсудить? И без того ясно, кто будет снизу, разве нет? Кэйа, при всем своем сложном характере, поступает просто – видит шанс и пользуется им. А возможность смутить Дилюка выпадает слишком редко, чтобы ей пренебречь. – Ну, во-первых – с чего ты решил, что это так очевидно? – Кэйа довольно прищуривается, придвигаясь чуть ближе и продолжая удерживать руку мужчины в своей. – Знаешь ли, Люк, есть люди, которые предпочитают активную позицию, но не против быть связанными. И потом, разве ты полагаешь, что я просто нагну тебя и трахну без изысков? – Альберих подходит почти вплотную, и понижает тон, шепча слова почти что в губы Дилюка. – Ванильный секс – это скучно, милый. Мне необходимо точно знать, что я могу с тобой делать. С веревками мы выяснили, но ведь это не все. Захочешь ли ты мне подчиняться? Понравится ли тебе боль, и если да, то как далеко ты готов зайти? Что еще ты хотел бы попробовать? Может, ограничить доступ к еще каким-нибудь органам чувств? Кляп? Удушение? Ошейники? Стоит ли оставлять следы? Альберих отступает к стене и – успех – видит, как лицо мужчины заливает краска, и тот судорожно сглатывает и отводит взгляд. Дилюк задумывается на некоторое время, и Кэйа прислоняется бедром к столу, гадая, удастся ли ему воспользоваться тем, что он приготовил. – Связать точно можно, – отрывисто говорит Дилюк. – Командуй, но слушаться не обещаю. Боль – если легкая, то я вытерплю. Следы только там, где не видно. И я точно хочу оставить себе возможность говорить. Насчет остального не знаю. Уже лучше. И хотя Кэйе определенно не нравится позиция "я вытерплю", он сомневается, что получится вытянуть из Рагнвиндра что-то более конкретное. Скорее всего, придется пробовать уже на практике, тщательно отслеживая эмоции Дилюка. Эмоции, которые он почти не проявляет, да. Что ж, Кэйа и не рассчитывал, что будет просто. – Хочешь сказать, что позволишь ограничить свою подвижность и решишься полностью мне довериться? – Кэйа ухмыляется, но смотрит жестко и требовательно. Пожалуй, из всех вопросов ответ на этот наиболее важный. Ведь если Дилюку подсознательно будет некомфортно, то о каком удовольствии вообще будет идти речь? – Абсолютно. Определенно, этот человек сведет Кэйю с ума. Да что вообще, к чертям собачьим, творится в мыслях у Рагнвиндра? Еще не так давно он убеждал путешественника, что Альбериху даже наполовину не стоит верить. И тут вдруг подобный ответ, без единого сомнения и колебаний. Блять, да Кэйа скоро начнет думать, что его собственные тараканы в башке выстроены ровной шеренгой по сравнению с беспорядочным содержимым головы Дилюка. Он выжидательно смотрит на мужчину еще пару секунд, после чего шумно выдыхает и кивает. – Если тебе что-то не понравится, скажи. Сразу скажи, Люк. Не вздумай терпеть, – предупреждает он. – Хорошо. Все, нахрен. Кэйа сделал, что мог; остальное он выяснит в процессе. Все равно дольше тянуть уже не хватает сил – Дилюк рядом, и он согласен на близость, как Кэйа вообще до сих пор терпит такое расстояние между ними? Он подходит к Дилюку и вплетает пальцы в его волосы, чуть сжимая их на затылке, и целует. Сначала неглубоко, на пробу, прихватывает нижнюю губу мужчины своими. Отстраняется, заглядывает в глаза – не видит в них ни намека на недовольство. И отпускает себя, впиваясь в губы повторно, кусаясь и забирая на себя всю инициативу – а тот отвечает, сперва неуверенно, а потом распаляясь и входя во вкус. Он легко проводит пальцами по шее Рагнвиндра, и тот от прикосновения резко выдыхает через нос – Кэйа чувствует чужое дыхание на своей щеке. Ведет рукой дальше и обхватывает ладонью заднюю часть шеи Дилюка, забираясь под воротник. Чувствует, как руки мужчины неуверенно обнимают в ответ и ложатся на талию, и как он разжимает зубы, позволяя Кэйе проникнуть внутрь языком. Кэйа с некоторым сожалением выпускает мягкие пряди волос из руки – ничего, еще успеет ими насладиться – и освободившейся ладонью прижимает Дилюка к себе вплотную. Тело к телу, так, чтобы не осталось ни единого намека на свободное пространство, ведь он так давно мечтал оказаться ближе, теснее. Он хозяйничает языком во рту мужчины, ведет по деснам, цепляет зубы, вновь кусается и с силой оттягивает нижнюю губу – и едва не вздрагивает, когда Дилюк протяжно стонет, не скрывая удовольствия. Кто ж знал, что наедине с ним Рагнвиндр позволит себе такую открытость. Отчего-то Кэйа до последнего не верил, что слова о том, что Дилюк не собирается сдерживать крики в постели, окажутся правдивыми. Вопрос собственной выдержки теперь под вопросом – святая бездна и проклятая Селестия, вот ведь каламбур. Кэйа вновь оттягивает рукой алые волосы, наклоняя голову вбок и прослеживая тонкую кожу шеи цепочкой поцелуев, прикусывая еë и оставляя несколько постепенно краснеющих следов на стыке с плечом, где за воротником они точно не будут видны. Альберих не отказывает себе в удовольствии и сжимает второй ладонью ягодицу мужчины, одновременно с тем потираясь пахом о полувставший член партнера сквозь плотную ткань брюк – на этот раз вместе с Дилюком стонет и он, выдыхая прямо в основание чужой шеи. Нехотя отстраняясь, Кэйа расстегивает рубашку Рагнвиндра. Все старые следы от неосторожно наложенных веревок уже давно сошли, новых, по счастью, нет – в противном случае пришлось бы напомнить Дилюку о безопасности. Кожа мужчины все такая же бледная, почти идеально гладкая и ровная – лишь сбоку, под ребрами есть небольшой шрам. Кэйа точно помнит, откуда: сам же его и оставил в ту ночь, когда Люк кинулся на него в порыве ярости. Если бы они тогда умели слушать друг друга, все могло бы выйти иначе – но теперь уже поздно сожалеть. Теперь уже Дилюк в его руках. Теперь, когда правда о его личности уже давно стала известна брату, а Кэйа меньше всего остального мог ожидать их воссоединения. Что это – злая насмешка судьбы? Ирония? Или у них еще остаются призрачные шансы на адекватное взаимодействие? Ну, по крайней мере, у них хотя бы приличные шансы на секс. Кэйа бы ухмыльнулся, но сейчас не хочется. Куда сильнее хочется прижаться губами к обнаженному телу мужчины, подмять под себя, присвоить хоть ненадолго – но и этого он себе не позволяет. Не время. От бездействия Кэйи Дилюк переступает с ноги на ногу, и уже собирается что-то сказать, но тот вскидывает руку: – Молчи. И стой спокойно. Ебаный свет, да скажи Альбериху хоть кто-то, что Дилюк станет его слушаться и терпеливо ожидать дальнейших действий, он бы заржал в голос. Теперь Кэйе не до смеха, он волнуется до чертиков и, честно, не уверен, что это получается скрыть. Он отходит к вещам и достает темно-синие веревки. Чертов Альбедо – чтоб его бездна побрала, Кэйа не перестанет восхищаться его талантами – взглядом опытного художника подобрал цвет ровно в тон волос рыцаря Фавониус. Как болезненно-точное замечание, что связанный Дилюк будет принадлежать ему, но только до того момента, как веревки не сползут с его тела – и не минутой дольше. Кэйа связывает Рагнвиндра быстро и уверенно, впрочем, не отказывая себе в прикосновениях. Дилюк тактильный; он отзывается на любое движение, то вздрагивает, то резко выдыхает и облизывает губы. Сперва дергается прочь от неожиданных касаний, потом, напротив, жмется ближе. Интересно, как бы он себя вел, если Кэйа не попросил бы его стоять на месте? Он сводит согнутые в локтях руки мужчины за спиной, прижимая друг к другу. Рисунок не слишком сложный; всего несколько оборотов на груди – так, что между веревками остается узкая полоска пространства для сжавшихся сосков. Узор на спине оплетает лопатки и охватывает руки – выходит неплохо, если учесть, как сильно Кэйа торопится. – Знал бы ты, какой сейчас красивый, Люк, – произносит он. – Словно яркое пламя в ночи. В освещенной лишь светом нескольких свечей комнате Дилюк и впрямь выглядит невыносимо-ярким, волосы пылают алыми отблесками, пляшущие по углам тени словно избегают падать на его тело – разумеется, банальный обман зрения, и все же Рагнвиндр был и будет для Кэйи центром его мира, так что сравнение достаточно уместно. На самом деле, Альберих не сомневается в том, что пойдет за Дилюком куда угодно, если тот, конечно, захочет видеть его рядом. Ему стоит только попросить – Кэйа уверен, что моментально пошлет к хуям весь этот безумный каэнрийский народ, рассчитывающий на поддержку того, кого некогда бросил в одиночестве. Проблема только в том, что Дилюк никогда не попросит. – Кэйа, прошу тебя, сделай уже хоть что-нибудь, – на грани слышимости выдыхает Дилюк, вновь опровергая все его выводы. Взять Дилюка за подбородок, чтобы заставить того заглянуть себе в глаза, не сложно. Сложнее не впиться в искусанные губы в ту же секунду, вместо этого с обманчиво-мягкой улыбкой произнося: – Я, кажется, попросил тебя помолчать, совенок. Кэйа проводит рукой по груди мужчины вдоль веревок, цепляет и сжимает соски по очереди – Дилюк шипит, и Альберих ведет подушечкой большого пальца по нижней губе мужчины. Другой ладонью он спускается вниз по ребрам, оставляя ее на талии. – А я просил оставить возможность говорить, – возмущается Дилюк. Наверное, Кэйе уже стоит смириться с тем, что все его предположения о действиях Рагнвиндра оказываются в корне неверными – вопреки догадкам Альбериха, мужчина без проблем говорит о том, что ему не нравится. А Кэйа – мастер в том, чтобы максимально пошло делать все, что не должно иметь сексуального подтекста – подается вперед и шепчет Дилюку на ухо, посылая мурашки по обнаженной шее: – Видишь, как важно обговаривать все заранее, Люк. Чтобы не было непониманий, как сейчас, – Кэйа забирается пальцами под стянутый ремнем край брюк Рагнвиндра и медленно ведет по коже. – Обычно под этим имеют в виду физическую невозможность говорить, а не простой запрет. В следующий раз стоит использовать конкретные формулировки. Словно у них будет этот следующий раз. Кэйа убирает пальцы и под вздох разочарования отходит в угол комнаты. – Ты куда? – Боишься, что я оставлю тебя одного, хах? – оборачивается Кэйа с ухмылкой. – Не стоит, никуда я от тебя не денусь. Я, кстати, еще кое-что захватил. Альберих кидает баночку со смазкой куда-то на кровать. Дилюк прослеживает ее полет взглядом и сглатывает – наверняка представляет, для чего они ее используют. Затем Кэйа быстро скидывает с себя одежды, также оставаясь обнаженным выше пояса, и тянется обратно к вещам, доставая кожаный ремешок. – Ошейник, Люк. Попробуем? – он поднимает руку с зажатым в ней предметом вверх, показывая его во всей красе – он тоже темно-синий, с едва заметными голубоватыми узорами, напоминающими элемент Крио. Дилюк неуверенно кивает и замирает, когда Кэйа обходит его со спины, а затем оборачивает ремешок вокруг его шеи, приподнимая волосы и почти что упираясь носом в затылок. – Кэйа? – негромко, почти жалобно зовет Рагнвиндр. – Да, совенок? – Откуда ты все это знаешь? – Ты удивишься, как много людей в Мондштадте жаждут попробовать нечто запретное, – руки Кэйи переползают на живот мужчины, обнимая Дилюка со спины, и тот жмется ближе. Охуенно. Конечно, это далеко не первый опыт у Кэйи. Иначе он бы не вел себя так уверенно – не с Дилюком, потерять которого насовсем он боится больше всего в жизни. Обычно он просто находит партнеров, с которыми его связывает только секс и ничего больше, и спокойно расходится с ними тогда, когда того требует ситуация. Хотя с веревками вышло случайно – просто однажды увидел у Альбедо в альбоме рисунок какого-то связанного парня с темно-зелеными прядями и мрачным ебалом. Понравилось. Да и фантазия алхимика на идеи оказалась неисчерпаема. Честно говоря, Кэйа полагает, что тот попросту перекладывает на него реализацию тех планов, которые не удается претворить в жизнь самостоятельно; впрочем, Кэйа с удовольствием потакает ему и делится результатами. – И еще кое-что, – шепчет он на ухо Дилюку, – как ты относишься к небольшому холодку? Кэйа призывает свою стихию и концентрирует ее на кончиках пальцев, проводя ими по животу мужчины – тот вздрагивает и еле слышно стонет. – Интересно. Выдох облегчения шевелит волосы Дилюка, и Альберих оставляет поцелуй прямо там, среди алых прядей. Хорошо; было бы немного обидно не испробовать все доступные Кэйе средства. Но раз ему дали разрешение на все самое основное – то пусть его вновь проклянет Селестия, если он этим не воспользуется. Он подталкивает Дилюка спиной к кровати, жестом показывая лечь, и нависает над ним. Рагнвиндр, связанный темными веревками, оттеняющими аристократическую бледность кожи, потрясающе красив. И вдвое прекрасен, если осознавать, что подобный вид доступен лишь одному Кэйе. Потому что никто больше не сумел разглядеть, как сильно Дилюк нуждается в том, чтобы хоть изредка ослабить контроль над своей жизнью. Чтобы не удерживать в своих руках судьбы всего Мондштадта. Ответственность за происходящее давно уже висит над ним тяжким грузом; он привык, он не может иначе – в него вбивали мысли о долге с самого рождения, он не способен просто взять и отказаться от того, что составляет основу его личности. Даже если эта личность рискует развалиться под гнетом всего, что он на себя взвалил. И Кэйа ненавидит Дилюка за это. За то, что тот не может вовремя остановиться, что разрушает свою жизнь – а Кэйа идет на дно вслед за ним. Потому что смотреть и ничего не делать невыносимо. И да, Селестия его побери – слишком любит, чтобы позволить себе влезать, куда не просят. И теперь, когда он может хоть как-то повлиять на жизнь Рагнвиндра, ненадолго забирая себе часть чужой ответственности, он почти что счастлив. Можно связать внутренние переживания Дилюка вместе с ним самим, выпустить на свободу его суть, чтобы увидеть его открытым, настоящим – тем, кем он мог бы быть, если бы все повернулось иначе. И все равно этого чудовищно мало – Рагнвиндр сделал в свое время для Кэйи куда большее. Он просто сделал Кэйю тем, кем тот является сейчас. И подарил жизни смысл – так, мимоходом. Теперь, когда губы Альбериха исследуют каждый миллиметр его кожи, когда язык забирается под веревки, а зубы слегка сжимаются на сосках, для них обоих не остается ничего больше – только этот момент, только разгорающееся пламя в животе Дилюка и ледяные руки Кэйи, сжимающие талию мужчины. Дилюк и впрямь не сдерживает голос – протяжно стонет, шипит и шепчет имя партнера, сжимая его бедра коленями и жалуясь, что на них все еще чертовски много одежды. На этих словах Альберих отстраняется, глядя лежащему под ним мужчине в глаза. – Хах, а я думал, это я буду болтать в постели. Потерпи, совенок, – скорее приказывает, чем просит он, а затем разводит руками колени Дилюка и ведет губами прямо по штанам, обводя ими контур члена, и прикусывает, слушая очередной сорвавшийся с его губ стон. – Не могу терпеть, сними их, Кэйа, пожалуйста, – всхлипывает Люк. Кэйа жмурится до звезд в глазах, чтобы сдержаться – впереди еще столько планов, нельзя просто сорваться и трахнуть Дилюка, нельзя, черт возьми! Он отстраняется и рывком стягивает брюки мужчины вместе с трусами – его терпение на исходе. Тюбик со смазкой удобно оказывается под рукой, Альберих устраивается между ног мужчины и окидывает его взглядом. Дилюк обнажен и прекрасен; он ерзает, заставляя веревки чуть сдвигаться на коже – они уже наверняка приносят небольшой дискомфорт, но Кэйа знает, как правильно вязать, и внимательно следит за тем, чтобы не пережимало кожу. Кэйа наклоняется и, не сводя с Дилюка взгляда, кончиком языка слизывает капельку предэякулята с головки его члена – Рагнвиндр почти вскрикивает, прикосновение губ жжет ледяным огнем – но Кэйа быстро отстраняется, заставляя партнера жалобно проскулить. Губы сменяются пальцами, вымазанными в смазке. Кэйа обводит колечко мышц по кругу, дразня и едва касаясь. И только после того, как Дилюк открывает рот для гневной отповеди, проникает одним пальцем внутрь. Рагнвиндр давится словами, не успевая возмутиться, а Кэйа растягивает его медленно и осторожно, стараясь не принести дискомфорт. – Знаешь, в чем преимущество быть в хороших отношениях с алхимиком Ордо Фавониус? – ухмыляется Кэйа. – В чем же? Вместо ответа Альберих призывает Крио элемент. Альбедо – умница. Он сделал так, чтобы пропитанные особым веществом веревки резонировали с его стихией, охлаждаясь по желанию хозяина. Не слишком сильно – ровно настолько, чтобы контрастировать с разгоряченной кожей, чтобы заставить Дилюка всхлипывать от неожиданности. Рагнвиндр чувствует это сейчас – расползающуюся прохладу от темно-синего узора веревок. Его кожа покрывается мурашками, и он запрокидывает голову в немом стоне. Волосы его в беспорядке свернулись алыми прядями, обрамляя лицо. Ошейник так красиво очерчивает тонкую шею, оттеняя светлую кожу. Это все для Кэйи – смотри, наслаждайся проявлениями доверия, пока можешь. И Кэйа наслаждается. Каждой секундой, каждым стоном. Растягивает уже двумя пальцами, находя простату и резким движением выбивая из Дилюка первый крик. Разводит пальцы в сторону под громкие всхлипы. Наклоняется и снова облизывает истекающий смазкой член, добавляя третий палец. Он и предположить не мог, что Дилюк окажется настолько открыт к проявлению эмоций в подобной ситуации. Думал, будет сложно пробить его сдержанность. Но, оказывается, ничего и не требуется – Рагнвиндр и не собирается держаться в рамках, он спокойно отбрасывает маску отстраненности, реагируя на каждое движение Кэйи. Взгляд его расфокусирован и мечется по потолку, он то и дело закусывает губы, поджимает пальцы на ногах, непроизвольно пытается свести колени и тут же разводит шире, одергивая себя. – Кэйа, пожалуйста, еще… Видно, Дилюк и сам уже не понимает, чего он хочет. Ощущений слишком много – холод веревок, прикосновения к члену и простате, поцелуи на внутренней части бедер. Видит бездна, Кэйа и без того достаточно держался – а Рагнвиндру решительно невозможно отказать, когда он просит. Так что Кэйа с облегчением скидывает штаны, лишь сейчас понимая, как болезненно член упирался в ширинку, и склоняется над Дилюком. Он входит плавно, без резких движений – мужчина стонет, и Кэйа ловит звуки губами, жадно и требовательно целуя. Холод отступает – в нем больше нет смысла, и Кэйа отзывает стихию обратно. Его сменяет жар, когда Альберих начинает двигаться внутри, сперва осторожными толчками, затем наращивая скорость и уже грубо вбиваясь. Дилюку нравится; он и правда кричит каждый раз, когда член проезжается по простате. Стонет, срывает голос, громко выкрикивает имя Кэйи и умоляет. А Кэйа в восторге. Без ума от раскрепощенности Рагнвиндра, от его голоса, от его тела. От ошейника, в который он впивается зубами, чтобы не оставить следы на шее. От постепенно нагревающихся веревок, красиво оплетающих узорами грудь любимого человека. Альберих бы с удовольствием попробовал с ним больше – может, перекинул бы через свои колени и отшлепал, слушая его мольбы. Может, трахнул бы прямо на барной стойке, заставив сдерживать крики, чтобы остающаяся на ночь в комнатах прислуга не услышала. Может, привязал бы за руки и за ноги к кровати и отсосал, то подводя мужчину к грани оргазма, то замедляясь и оттягивая его – Дилюк бы точно сорвал голос. А сейчас он просто наслаждается грубоватой близостью, впиваясь в талию Дилюка руками – утром будут синяки, он уверен. Как уверен и в том, что, будь у Рагнвиндра развязаны руки, он бы так же крепко прижимал Кэйю к себе. Оргазм они ловят почти одновременно. Сперва Дилюк, без прикосновений к члену, с громким протяжным криком. И следом за ним Кэйа, едва успевая выйти из разгоряченного тела – не спросил, можно ли кончить внутрь. Дилюк кончает долго, он впивается в плечо Альбериха – с силой, почти до крови, оставляя алый след. И Кэйа ему позволяет. Просто, на самом деле, не так уж они друг от друга отличаются. Кэйа уверен – если бы тогда не открыл Дилюку пару своих секретов, они убивали бы уже его своей непомерной тяжестью. И снизу вполне бы мог быть он, пытающийся контролировать свою жизнь, и постоянно в этом проваливающийся. Потому что от доминирования ему не так далеко до мазохизма. Границы никогда не были четкими, а Кэйа немного любит боль. И грубость. Особенно, если эта грубость – от Дилюка. Ведь будь Рагнвиндр не наигранно-высокомерный, а властный по-настоящему, видит бездна, Кэйа бы ему отдался. Однако, ситуация повернулась иначе, и Кэйа не стал пытаться ничего контролировать в своей жизни. Незачем, если твои тайны уже не только твои, и ты смог скинуть тяжесть секретов народа Каэнри'ах на чужие плечи. Ведь во всем, что делает Дилюк, убивая себя – его, Кэйи, вина. Именно из-за него он вынужден молчать. И, видимо, Кэйа вовсе не безразличен Рагнвиндру, раз правда о его происхождении до сих пор не известна Мондштадту. Им бы поговорить, расставить все по полочкам, признаться во всех чувствах и разделить груз ответственности на двоих. Они ведь поймут друг друга, прекрасно понимали в детстве – смогут и сейчас, непременно. Чтобы Дилюк мог попросить остаться на его стороне в грядущей войне, которая вот-вот всколыхнет Тейват. Чтобы Кэйа смог поинтересоваться у Дилюка, не захочет ли он попутешествовать вместе с ним после того, как война окончится. Потому что, да ебись бездна и Селестия всем светом и тьмой этого мира одновременно, они согласятся. Оба. Останутся вместе, преодолевая любые беды и невзгоды, потому что вдвоем они могут вынести чертовски много – куда больше, чем поодиночке. Вот только Кэйа молча расстегивает ошейник и развязывает Дилюка, мягко массируя затекшие руки, гладит по волосам, целует в висок – и поднимается, собирая разбросанную по углам одежду. И уже подходит к дверям, когда его окликает охрипший от криков голос: – Кэйа. Пожалуйста, останься. И он остается – потому что на самом деле никогда не мог отказать Дилюку.