Прекрасный принц

      Сколько он себя помнит, ему не снилось то, что остальным. В его снах не было разговаривающих единорогов, королевских семей или полетов на волшебном ковре-самолете. Чаще всего ему ничего не снилось; он уже свыкся с этой приятной тьмой, обволакивающей его, стоит только закрыть глаза. Но в другие моменты снилось прошлое. Ужасное, трагичное, уже слишком приевшееся. Осаму уже давно перестал называть такое кошмарами, смирившись. Он и не понимал связи. Казалось, такое снится в любой момент независимо от его состояния и жизни.       Иногда это были действительно странные сны, когда альтер эго хотело поговорить с ним с глазу на глаз. Иногда он даже говорил с почившим отцом, и это было достаточно напряжно. В общем, Дазай не помнил, видел ли хоть когда-нибудь счастливые сновидения, от которых не хотелось бы просыпаться. До этого дня. Впервые ему приснилось что-то настолько прекрасное, что стало безумно больно.       Долбаная мечта Накахары, ставшая и его собственной. Коттедж в маленькой деревушке во Франции, с самого утра тот гонится за своими овцами, пытаясь срезать отросшую шерсть, и грязно матерится, жалея, что вообще завел этих животных. Осаму наблюдает за ним с террасы с мягкой улыбкой, как вдруг замечает на горизонте брата. Тот уже вырос, ему там около шестнадцати лет, он улыбается, как ребенок несется вперед, чтобы обнять старшего брата и его парня. Он рассказывает о школе, своих друзьях, прогулках и оценках, и выглядит таким счастливым, словно и не был болен. Чуя смеется, треплет его по волосам и предлагает посидеть втроем на веранде. Он закатывает глаза, когда Осаму запрещает наливать вино несовершеннолетнему и называет его скучным.       Уже закат, Кью спит в гостевой спальне, а они продолжают сидеть в обнимку, любуясь заходом солнца. И Накахара смотрит на него, только на него, после чего говорит такое искреннее и нежное: «знаешь, теперь я по-настоящему счастлив». Дазай смущается, потому фыркает, не принимая его слова всерьез и то, как тепло становится на душе. Он тоже счастлив. Безмерно. Он и не думал, что сможет столь долго парить в небе, но его держит в объятиях его ангел, не давая упасть обратно в бездну.       Старшеклассник просыпается и чувствует влагу на лице. Слезы. Он давно не плакал. Сейчас даже не понимал от чего. От радости? Или от страха, что этого будущего может и не быть? Слишком много рисков… Он даже не уверен, что выживет в эти пару дней. Что если кто-то еще решит отомстить и пойдет до конца? Что если он подверг всех своих близких опасности и не сможет защитить их? А что если они пройдут через все эти трудности, но наступит день, когда все это перестанет быть таким важным? Чувства проходят, любовь тоже. Кто сказал, что оставшись в живых, останется и их страсть? Может, лучше будет умереть с этими чувствами, дабы никогда их не потерять? Осаму быстро откидывает эти мысли, понимая, что сейчас не самое лучшее время накручивать себя, думать о чем-то плохом. Сегодня слишком важный день. Долгожданная встреча с Верленом, которая решит все.       Он включает телефон и заходит в мессенджер. Чуть удивляется, замечая огонек «в сети» у Чуи, но поджимает губы, предполагая, что тот наверняка вновь не может уснуть и сейчас борется с желанием написать ему, своему возлюбленному, боясь показаться чересчур навязчивым. Он и подумать не мог, что подросток сейчас трясущимися руками набирает сообщение Шибусаве с просьбой приехать. Дазай заходит в диалог с Гоголем. «Сегодня уже все закончится» Тот, как и ожидалось, ответил сразу. «Будьте осторожны. Вы оставили слишком много могильных плит в Йокогаме, не дай появиться еще двум» Осаму не стал отвечать на это. Что он мог сказать? Поделиться надеждой, что все будет хорошо? Как можно поделиться тем, чего у него и самого не было? Да и Коля бы не поверил. Как бы он не надеялся на лучшее, в глубине души, как и у них всех, жил демон, говорящий, что все закончится весьма плачевно. Как бы они не притворялись нормальными, они навсегда останутся теми сломанными еще в раннем возрасте детьми. И это осознание причиняло боль.

***

      Ацуши уже несколько дней был в растерянности, не понимая, что происходит. Он почти сразу заметил смену поведения Рюноске, но не обращал внимания, думая, что тот просто привыкает к новому для него чувству. Но ведь прошла уже неделя, а он, казалось, лишь больше отстраняется. Даже не язвит как обычно, а просто сухо отвечает, изредка интересуется, как у него дела, и все. Накаджима не понимал в чем кроется причина, но не спешил надумывать себе что-то, он уже давно вырос из того возраста. Бариста твердо решил поговорить с возлюбленным сегодня же, после смены. Хотелось разобраться с этой проблемой как можно скорее, чтобы вновь наблюдать его смущенную улыбку, когда старший притянет его к себе в чувственном поцелуе.       Что же чувствовал сам Ацуши? Ох… Он влюблялся не единожды за свой двадцать один год жизни, но впервые это ощущалось столь правильно. Раньше, может из-за гормонов, а может из-за небольшого возраста, эмоции прямо выплескивались из него при взгляде на вторую половинку, хотелось проводить с ним все свободное время и никогда не отпускать. Звучит, наверное, волшебно, но все его отношения заканчивались плачевно. Он сам перегорал. В один момент хочет задохнуться от пламенных поцелуев, а в другой не испытывает к человеку абсолютно ничего.       С Акутагавой все должно было быть по-другому. Он был спокоен. Не было маниакальных идей привязать подростка к себе или вообще запереть у себя дома. Было лишь желание увидеться поскорее и позволить его внешнему холоду обжечь все внутренности. Накаджима не срывался с места, не подпрыгивал, увидев от него сообщение, но губы все же растягивала легкая влюбленная улыбка. Эмоции больше не оставляли ожогов на его сердце, а приятно согревали своим существованием.       Ацуши надеялся, что в этот раз все будет по-другому. Не будет дорогих подарков и секса на первой же встрече. Сначала будут лишь робкие поцелуи, крепкие объятия и взгляды, полные любви. Он никогда не хотел отношений, как в детских сказках, где гребаное «долго и счастливо». Ему хватило бы второй части, чтобы перед смертью не было, о чем жалеть.

***

      Рюноске уже минут десять пялился на свои ноги не в силах поднять глаза на предмет воздыхания. Нет, он ужасно соскучился, хотел полюбоваться ласковым золотом в чужих глазах, но просто боялся, что тот сразу прочтет все мысли в его. Подросток стыдился своей ревности, ведь партнер не давал для нее повода. Причем абсолютно. Но он не мог ничего сделать с огнем ярости, разрушающим его изнутри. - Аку, - моляще протянул Накаджима, сжимая его пальцы своими. – Посмотри на меня. Расскажи в чем проблема. Мы можем разобраться со всем вместе. Акутагава более не мог противиться, встретился с ним взглядом и мгновенно пожалел об этом. На душе стало невыносимо тепло, так, словно еще немного и будет адски больно. Он не хотел говорить, но понимал, что тогда сам разрушит все, а это было последним, чего он хотел. - Дело в твоей подруге, - тихо буркнул подросток. Бариста нахмурился: - Хигучи? А что с ней? Рюноске сдавленно промычал: он надеялся, что тот сразу все поймет, и ему больше не нужно будет ничего говорить. - Вы знакомы с детства… Ты ее постоянно обнимаешь… И я понимаю, что вы долго не виделись, скучали, но… Блять, это глупо, пиздец. Но я ревную. И не могу с этим ничего сделать, - на одном дыхании ответил брюнет. – Я доверяю тебе, правда. Но иногда мне кажется, что стоит отвернуться, и вы укатите с ней в закат. Накаджима сидел, удивленно хлопая глазами. В его голове не укладывалось, как кто-то может ревновать его к девушке, к которой он относится как к младшей сестре. Он все еще помнит, как заплетал ей милые косички в детском доме. Помнит, как обрабатывал разбитые коленки и стирал слезы с ее щек. Помнит, как засыпал с ней на одной кровати, потому что она боялась монстров в темноте. Даже сейчас, смотря на давнюю подругу, он видит не красивую взрослую девушку, а всю ту же маленькую девчонку с горящими глазами и счастливой улыбкой, ради которых он когда-то и продолжал жить, не позволяя дурным мыслям попасть в голову. - Ками-сама, - Ацуши почти облегченно вздохнул, он то решил, что все куда серьезнее. – Иди сюда. Акутагава пару мгновений не двигался, а после пододвинулся ближе, с радостью отвечая на такие нужные сейчас объятия. - Ты считаешь меня идиотом? – почти шепотом спросил подросток. - Нет, нет, конечно, нет! – Накаджима отстранился, обхватил его лицо ладонями и посмотрел прямо в глаза. – Ревность – это абсолютно нормально. И я даже понимаю, почему ты ревнуешь. Мы с Хигучи действительно очень близки, но она мне словно младшая сестра. Я всегда буду защищать ее, помогать ей, но даже одни мысли о том, что я могу сделать с ней что-то, что хочу с тобой, вызывают у меня отвращение. Рюноске довольно долго обрабатывал полученную информацию, чтобы спросить именно то, на что, думал бариста, тот внимание не обратит. - А что ты хочешь сделать со мной? Ацуши едва удержался от доброго смешка, так как брюнет выглядел непривычно милым и настолько невинным, что он начал сомневаться в том, с кем общался все это время. Он не засмеялся, а подцепил подбородок возлюбленного двумя пальцами и приблизил к себе, нежно накрывая сухие губы в осторожном поцелуе. Акутагава, не раздумывая, ответил увереннее, чем неделю назад, заставляя блондина рвано выдохнуть подобной инициативе и вплести пальцы в, казалось бы, ломкие, но, на самом деле, безумно мягкие волосы. Подросток отстранился первым, но не спешил отодвигаться, вместо этого давая их лбам соприкоснуться. Одно дыхание на двоих. - То есть, ее поцеловать ты не хочешь? Воображение сразу же подкинуло картинку, а лицо исказила гримаса истинного отвращения. Накаджима тут же отодвинулся и закрыл глаза руками, желая выкинуть данное изображение из мозга. - Ну вот зачем ты это сказал? Я же сейчас блевану. Рюноске засмеялся, чувствуя, как все напряжение уходит, оставляя лишь тягучую нежность в теле. - А вообще, - бариста вновь взглянул на парня. – Вам бы познакомиться. Я уверен, что вы подружитесь, и все твои сомнения уйдут окончательно. Ее тоже приютили, она учится в меде, любит ужастики. В общем, твоя женская версия, только более позитивная. Ну и одевается она получше. - Хэй! - Да шучу я! – посмеялся Ацуши и вновь притянул подростка к себе, понимая, что одного поцелуя ему явно недостаточно.

***

      Чуя перестал трястись только через полчаса после выпитой «газировки». Он уже самостоятельно смог закурить без риска поджечь волосы неконтролируемыми руками с зажатой зажигалкой. Шибусава, что странно, уезжать не собирался, хотя дел у него всегда было много. Напротив, тот абсолютно спокойно сидел рядом и любовался голубым ясным небом без единого облачка. Его нервозность выдавало лишь то, что он изредка вгрызался зубами в нижнюю губу. - Как ты? - Получше, - хрипло ответил Накахара, чувствуя, как его тело вновь наполняет энергия. Он откинулся на лавку, прикрыл глаза, выдохнул дым и блаженно улыбался. - Теперь я понимаю, почему многие никак не могут бросить наркотики. - Все всегда начинается с «да я раз в неделю, не подсяду», а заканчивается зависимостью или передозом. Наркотики – это сладкий яд, мы не замечаем, что он нас убивает, пока на языке не появляется горечь. И дальше мы гонимся за этой сладостью, свободой, счастьем, не замечая, как все, что остается нам нужно – это новая доза. С каждым разом все больше и больше, пока сердце внезапно не остановится. Рыжеволосый даже немного залип на мужчину, внимая каждому его слову. Впервые они не были насыщены каким-либо интонационным эффектом, но были произнесены столь уверенно, словно тот сам проживал все это. - Ты был зависим? - Да, очень и очень давно. Но один мой хороший друг помог мне вылечиться, пускай и сам не выжил. - Мне жаль, - к своему же удивлению, искренне ответил Чуя. – Что с ним случилось? Шибусава поджал губы и опустил взгляд на собственные ладони: - Я не помню. Я в общем не помню многие годы своей жизни. Последствия зависимости, реабилитации. Помню лишь его последнюю просьбу, остаться жить за него. Наверное, поэтому я все еще тут, - он не понимал, зачем рассказывает все это подростку. Слишком давно не вспоминал своего спасителя. – Почему ты не борешься? Боишься? – уже заинтересованно. Накахара отрицательно покачал головой: - Я не боюсь боли, знаю, что справлюсь. Но сейчас у меня нет времени на ломку и ее последствия. Сейчас я нужен друзьям, своему парню, я не могу их подвести. Но скоро все это закончится. - С чего такая уверенность? – подозрительно щурится. - Осаму рассказывает все Коле, а он мне. Все должно закончится сегодня ночью. У них появился какой-то козырь. - Какой? Чуя из-за наркотиков совершенно не видит странной заинтересованности в этом вопросе. - Какой-то человек. Артур кажется. Накахара хмурится, когда Шибусава внезапно вскакивает с места и почти бегом направляется к своей машине. - Хэй, что-то случилось? – вдогонку кричит рыжеволосый. - Мы больше не встретимся, Чуя-кун, - он оставляет подростку последний пристальный взгляд алых глаз. – И не вини себя. Автомобиль быстро уезжает, а тлеющая сигарета выпадает из рук, когда уже сам Чуя срывается с места. Он пока не понял, что произошло, но сердце кричит об опасности. Тревога бьет колоколами где-то в ушах, дыхание спирает, но он продолжает бежать, боясь, что просто не успеет.

***

      Николай сидит в кресле и пытается сконцентрироваться на словах книги, когда входная дверь открывается настолько резко, что ударяется о стену. На пороге стоит Накахара и пытается восстановить дыхание. - Чуя, что произошло? – обеспокоенно спрашивает Гоголь. Проходит еще пара секунд, и подросток все же проходит внутрь, останавливаясь прямо перед другом. Его глаза лихорадочно бегают из стороны в сторону, а лицо, несмотря на пробежку, остается таким же бледным. - Мне кажется я совершил что-то очень ужасное. Я только что разговаривал с одним человеком. Он знал о ситуации с мафией. И я обмолвился, что у наших есть козырь, какой-то человек по имени Артур, и он тут же уехал. Коля в миг напрягается, ему тоже становится не по себе: - Знаешь его имя? Как он выглядел? - Длинные белые волосы, красные глаза. Зовут Шибусава, - на одном дыхании отвечал подросток. Николай в мгновение ока побледнел еще сильнее, его глаза распахнулись, а рот остался открытым в немом крике. - Блять… Ничего не объясняя, тот схватил свой телефон и набрал номер возлюбленного. Недоступен. Номер Дазая. Недоступен. - Так и знал, - зло цокает языком. – Бежим! На машине доберемся до них быстрее. Русский выскакивает из дома, Чуя бежит за ним. - Коль, кто он?! - Правая рука Верлена. - Блять, - Накахара наконец осознал, что натворил.

***

      Осаму готовился к битве достаточно долго. И речь не только о тщательно спрятанном оружии. Он делал то, чем занимался в последний раз слишком давно и думал, что больше никогда не сможет. Сидел прямо перед зеркалом, смотрел в свои же глаза. В первые же секунды по телу прошла заметная дрожь, захотелось встать и сбежать от собственного отражения, лишь бы не всматриваться в такую знакомую тьму, такой знакомый силуэт… То же черное пальто, тот же костюм, те же бинты, сдавливающие шею. Ухмылка появляется почти неосознанно, и Дазаю приходится приложить все свои силы, чтобы тут же не вскочить и не сбежать. Он не мог уйти, не должен был. - Терпи, - произнесло отражение не его голосом. – Тебя никто не тронет. Никогда. И их не должны. Вспомни, сколько когда-то власти было в твоих руках.

*

      Курить в четырнадцать было привычкой. Закуривать в школе стало традицией. Тушить окурок о лицо учеников являлось приятной забавой, а их крики - лучшей мелодией.       Он увидел впереди двух учителей, разговаривающих о чем-то. Умные дети уже давно убежали, завидев его. Остался один старшеклассник, кажется, не замечающий его, слушающий музыку в наушниках. «Так дело не пойдет» - пронеслось у него в сознании.       Не торопясь, Осаму подходит прямо к нему, выдыхает последние кольца дыма тому в лицо, замечает в глазах напротив такой приятный страх, что волны удовольствия неконтролируемо накрывают все тело. - Я… Я… - он хочет что-то сказать, но из его рта вылетает громкий болезненный вскрик, ласкающий слух, когда на щеке остается небольшой ожог. Дазай видит, как один из учителей рванул вперед, но его коллега удержал ее за локоть. - Что ты творишь?! Мы должны остановить его! Видимо, она пришла на замену прошлой, перешедшей дорогу правой руке мафии. - Он сам виноват, - ненавидя себя за это, отвечает мужчина, сильнее сжимая женскую руку. - Но он просто стоял! - Он не убежал, - уже тише ответил мужчина, в его глазах поселилась высшая степень бессилия и смирения. Осаму с тихим интересом наблюдает за тем, как они уходят. Продолжает смотреть в ту же сторону, отмирает, только когда слышит знакомый голос со спины. - Харе развлекаться, нас вызывает босс.

***

      В мафии все поняли, что приближаться к этим двоим не стоит, после нескольких попыток узнать, как мальчишка забрался так высоко. Его пытались зажать в подворотне, угрожать оружием, но все кончалось чужой смертью или последующими обязательными курсами психотерапии. Его уважали за помощь организации, боялись за слова и взгляд. Ненавидели за его существование. - Призрак, Демон, - По, завидев знакомых, приветственно им кивнул. – Вас, насколько я понимаю, тоже вызвали? Осаму не счел необходимостью отвечать. Вместо этого он подошел ближе к кабинету и взглянул на Эйса, трясущегося в такой компании. - У босса сейчас дела, вам придется еще немного подождать. Дазай хмыкнул на это и открыл дверь, проходя внутрь. Взгляд сразу зацепился за неизменный силуэт Поля, восседавшего за своим столом. Напротив него был их клиент. Главный, заметив его, лишь уставши выдохнул и облокотился на спинку стула. - Я не собираюсь ждать, - невозмутимо сообщил подросток. - На выход, - махнул рукой Верлен своему собеседнику. - Как вы смеете?! Позволяете какому-то мальчишке командовать вами?! – взревел мужчина. - А вы позволяете своему брату трахать вашу жену, когда вы уходите из дома? – в карих глазах проскочили искры азарта, но быстро утонули во тьме. Сейчас было не время развлекаться. Неприятное лицо мужчины побагровело, резко побледнело, и он тут же выскочил из кабинета. - Если ты будешь так нагло врать каждому нашему клиенту – у нас их не будет, Осаму, - устало вздохнул Поль. - Я не врал, - пожал плечами Дазай. - Я могу скинуть вам фото, - встал рядом с коллегой Эдгар. - А также есть записи звонков, сообщений и кредиток, - Федор встал по правую сторону от одноклассника. Верлен смерил троих веселых взглядом и усмехнулся: - И на скольких наших клиентов у вас есть компромат? - На всех, - ответил Осаму. – Мы всегда должны быть на двадцать шагов впереди. Он и не заметил, как во взгляде босса проскочила толика страха.

***

      Дело было простым. Разобраться с должником или же заключить новую сделку, выгодную только им. Их работа в связке всегда была быстрой. Достоевский взламывает систему защиты, По разбирается с охраной, Осаму ломает мозг своими манипуляциями. - Лучше отойди и не слушай, что он говорит, - Федор чуть отталкивает Эдгара в сторону. Тот хмурится, но все же слушается. – Сейчас сам все увидишь. Они обращают свои взгляды на младшего, что медленными шагами, словно тигр, подкрадывался к своей жертве, еще больше вжимающейся в стенку. - Ты много задолжал, Блэйк, - несмотря на отсутствие эмоциональной окраски в голосе, тот звучит пугающе. – Босс тобой недоволен. - Это… Это не я… - он испуганно заикался, стараясь не смотреть в темные глаза, ведь верил в ходящие вокруг слухи. – Это все мой отец! Он сказал мне закрыть сделку с вами! - Помнится мне, вы были не в лучших отношениях, - Осаму крепко держит того за подбородок, заставляя смотреть на него. – Что изменилось? - Он извинился передо мной, - юноша отвечает уже спокойно, чужие глаза будто гипнотизируют его, тянут в эту бездну. – Сказал, что любит. Хочет, чтобы мы снова стали семьей. А работая на вас, у нас ничего не выйдет. - И ты ему поверил? – злой смешок срывается с бледных уст. – Знаешь, а ведь твой отец был прав. Он будет нам куда более сильным союзником, нежели ты. - Что ты имеешь ввиду? - Твой отец говорил с боссом. Сказал, что под твоим правлением компания загнется, пообещал, что избавится от тебя. И вот мы здесь, ты на мушке… Как думаешь, он уже начал отмечать? – резкая ухмылка тянет уголки губ. - Ты врешь! - Правда? – искреннее удивление. – Дай-ка угадаю, он извинился перед тобой ровно три дня назад. Как раз после встречи с боссом. - Как… Ты не мог это узнать, - весь запал уходит. - Но я знаю, - кивок. – Ты так быстро поверил в его раскаяние… Блэйк, ты меня поражаешь. Ты ведь так долго пытался выкинуть его слова из своей головы, - он шепчет на ухо. – Это ты виновен в смерти матери. Ты ничего не добьешься, грязное ничтожество. Слабак. Осаму сейчас больше напоминал змею, что шипела и загоняла свой ужин в угол. Дазай наслаждается разгорающейся яростью в чужих глазах, вновь шепчет, не прекращая зрительный контакт. - Убей его. Сейчас же. Докажи, что он не прав. Юноша, будто под чьим-то контролем, достает телефон из кармана брюк, набирает чей-то номер и приказывает: - Убей моего отца. Проходит пара секунд, слышится выстрел, чьи-то крики. - Готово, господин. Телефон падает на пол, как и сам Блэйк. Он хватается руками за свои волосы: - Что я натворил?! Дазай делает шаг назад, его лицо искажает гримаса презрения. Он разворачивается, идет к коллегам, но проходит мимо, бросая им на ходу: - Убейте его. Эдгар хмурится, не понимает, медлит, потому нажимает курок Достоевский, после чего идет за одноклассником. Осаму быстро находит какую-то молодую девушку, спрятавшуюся под стол в надежде выжить. - Как тебя зовут? – безразлично спрашивает он. - Юки, г-господин, - сбивчиво отвечает она. - Отлично. Теперь это твоя компания, Юки. Не подведи меня.

*

      Он вновь видит себя в отражении. Пытается бороться с непреодолимой тягой вернуться в то время, в то состояние, когда пред ним опускались на колени. Власть – это наркотик, который впитывается в кровь, становится с ней одним целым, и вызывает сильнейшую болезненную ломку, стоит ее лишиться. Власть – это глоток воздуха в комнате, где нет кислорода. Власть – это единственное, что когда-то заставляло его чувствовать себя живым. Но не сейчас… Не сейчас… - Я больше не хочу быть им, - со стальной уверенностью, уже без капли страха, смотрит в глаза отражению. - Ты и не будешь, - шепчет отражение. – Ненадолго. Нам нужна подстраховка, иначе нас застрелят, стоит лишь появиться на поле боя. Сейчас нам нужны страх и власть, нам нужна армия и союзники. Нам нужна победа. Нам нужен отец. И как бы Осаму не был против, ему приходится согласиться. Приходит момент, когда без твоего главного врага ты не справишься, когда он нужен тебе лишь бы остаться самим собой. И это его убивало.

***

      Путь предстоял долгий, как минимум, десять часов, если ехать по платным дорогам, но они должны были успеть. Николай не видел смысла затягивать с разговором, поэтому начал первый. - Чуя, что с тобой происходит? Ты уже больше недели, как сам не свой, и дело не только в Осаму. И как ты связался с Шибусавой? Накахара тяжело вздохнул и отвел взгляд, переключаясь на пейзаж за окном. Он понимал, что избежать этого разговора не получится. Его все еще душило чувство вины, что он так глупо рассказал важную информацию их врагу, даже не подозревая, кем тот является. - Помнишь, около недели назад я вернулся очень поздно? – кивок. – После уроков я решил пойти в клуб, выпить, отдохнуть немного. Там я познакомился с одним мужчиной, который заказал мне коктейль. Меня резко наполнило энергией, я почти не осознавал, как вернулся домой, сделал всю домашку, выучил темы по французскому, что ты мне давал, почти дочитал книгу, которую мне подарил Осаму. Спустя еще несколько часов меня начало трясти, я ничего не хотел, появилась дичайшая апатия, меня тошнило, мне было хуево. Я в тот день ушел с уроков, набрал номер, что появился у меня в телефоне в тот вечер в клубе. В общем, тот мужчина, как оказалось, Шибусава, подсадил меня на какой-то наркотик, преследуя якобы благие цели, и привозил мне новую дозу, стоило мне его набрать. Иногда мы разговаривали о чем-то, зачастую он почти сразу уезжал по делам. Я не знал, кто он, и в состоянии эйфории рассказал ему о том, что наши нашли какого-то человека, Артура, способного им помочь. Чуя принципиально не смотрел на Колю, но явно услышал чужой вздох, больше напоминающий стон: - Блять… Чуя, ну зачем? Почему ты мне сразу не рассказал? Почему ты просто не пережил ломку? - Я думал, что так только помешаю вам, заставлю беспокоиться обо мне. Ну и в этом состоянии от меня куда больше пользы, оценки не падают, я делаю все, что должен. - Но ты зависим. - Я с этим разберусь, - уверенно кивнул подросток. - Извини, конечно, но я должен буду сказать Осаму. И, когда мы приедем, он сам все поймет. Так что разбираться будет уже он. - Как думаешь, он будет сильно злиться на меня? - Он будет скорее злиться на себя, за то, что не понял раньше. - Но это же не его вина. - А ты попробуй его в этом убедить. Во всем, что касается близких, Осаму винит прежде всего именно себя.

***

      Федор направился на второй этаж, когда понял, что не видел друга уже достаточно долго. В оружейной его не оказалось, что было еще более странным, поэтому русский решил исследовать и другие комнаты. Их здесь оказалось немного: самая обычная спальная с широкой кроватью, ванная комната и та, дверь в которую была заперта не полностью.       Достоевский осторожно приоткрыл ее, поморщился от скрипа заржавевших петель, но застыл на пороге, осматривая картину перед глазами. Судя по всему, это был кабинет. Стол из темного дерева, старенький компьютер, пара диванов, небольшой шкафчик со стеклянной дверцей, через которую можно было разглядеть несколько бутылок коллекционного виски, множество полок, заставленных старыми книгами.       Осаму восседал за столом и тщательно вглядывался в янтарную жидкость в бокале, будто надеясь увидеть там что-то. Федор почти сразу заметил изменения. Сейчас на его знакомом красовалось, казалось бы, совершенно обычное черное пальто, но на пару размеров больше. Такого у него не было. - Проходи, - заметив гостя, сказал шатен. Достоевский, чувствуя какую-то внутреннюю тревогу, все же прошел внутрь и занял стул напротив. - Это кабинет твоего отца? - Да, - кивок. – Знал бы я, какую прелесть тут можно найти, зашел бы раньше, - непонятно про что он говорит, про пальто или же алкоголь. - Я думал, у тебя вызывает отвращение все, что связано с ним, - неуверенно напомнил Федор. Впервые с другом он ощущал такие чувства. Тревогу, собственную слабость, тот словно душил его одним своим присутствием. Или это было влияние самого помещения? Если так, то он начал понимать, что чувствовал Дазай в детстве. - Юношеский максимализм, - небрежно махнул рукой и отпил виски. – Я нашел у него книгу в столе, судя по всему, он перечитывал ее не единожды. Тарас Бульба. Читал? – собеседник кивает. – Знаешь, у него там есть закладка на одной из страниц, - Осаму демонстративно открывает книгу на выделенном моменте. – «Я тебя породил, я тебя и убью!», - прочитал он, а после засмеялся так, что по коже пробежались мурашки. Смех прекратился резко, на лице не было и намека на улыбку. – Как думаешь, он подозревал, что все закончится с точностью до наоборот? Что ж, теперь Достоевский явно ощутил дискомфорт и даже какой-то липкий страх, который не испытывал уже слишком много лет: - Призрак, что с тобой? Это ты? Дазай не сдержал тихого смешка, глотнул спиртного, облокотился о спинку стула и взглянул на старого друга с таким высокомерием и ненавистью ко всему живому, что захотелось убежать. Но Федор не бежал, его будто парализовало осознанием. Когда-то очень давно Осаму показывал ему фото своего отца, точно также сидящего здесь в кабинете, в этом пальто, с бокалом виски в руках и взглядом, способным убивать на месте. - Что ты с собой сделал? – он и сам не узнал свой голос. – Зачем? С какой целью? - Я хочу убить Коллекционера. Федор хотел бы переспросить, боясь, что не так услышал, но нет. Он четко понял его ответ, и от осознания кровь застыла в жилах. Призрак бы сказал: «Я хочу защитить близких», Осаму ответил бы: «Я хочу отомстить», но это… Это был кто-то другой. Дазай никогда не хотел убивать. Он сам убил лишь единожды и более не хотел этого повторять, боясь, что станет своим отцом. Он мог отдавать приказы, доводить людей до самоубийства своими словами, но никогда не горел желанием убить. - Я хочу перерезать ему глотку и любоваться тем, как он будет захлебываться своей же кровью, не в силах вдохнуть кислород, - с безумием во взгляде, маниакальной улыбкой ответил шатен. – Я хочу выиграть раз и навсегда, чтобы в будущем никто и не подумал посягнуть на то, что принадлежит мне. Достоевский невольно сглотнул ком в горле: - Мы не принадлежим тебе. Он вздрогнул, когда Дазай резко поднялся со стула, уперся ладонями о стол, как бы нависая над ним. - Ошибаешься, Демон. Вы принадлежите мне, подчиняетесь мне. Я скажу бежать – ты побежишь. Я скажу стоять на месте – ты останешься стоять. Я скажу убить – ты нажмешь на курок. Я скажу вспороть себе брюхо – ты достанешь нож и воткнешь его в свою гнилую плоть. А знаешь почему? Потому что я сын своего отца, - он удовлетворенно хмыкнул, увидев в фиалковых глазах такой любимый им страх. – Нам пора выходить.