Новое поколение, рестораны и лыжи

– Мальчик! Мальчик, ау! – Америка слегка потряс Россию за плечо. Тот оторвался от исписанной тетрадки и посмотрел на него ледяным взглядом изумительно голубых глаз. – Сэр, отъебитесь, – на чистом британском ответил мальчик, подняв средний палец. – Какая прелесть, – Германия улыбнулась. – Он напоминает мне моего покойного брата. – Хорошо, что не отца, – мрачно заметил Британия. Германия была чудесной девушкой: веселая, жизнерадостная, с теплыми карими глазами, длинными – ниже пояса – русыми волосами и внушительными формами, вот только иногда все разом вспоминали, что её предки кошмарили всю Европу несколько веков. – Мой дражайший братец тоже не понимал, кто здесь главный, – Ева очаровательно улыбнулась. Все вздрогнули. – Неудивительно, что он умер так неприятно. – Прекрати пугать ребенка, – мягко попросил Франция. – У нас наконец-то нормальное воплощение России, а ты и его хочешь попортить. – Пьер, кто бы говорил. – Прошу заметить, что я хотя бы ждал, когда тебе исполнится восемнадцать! – Я его ломаю ментально, а не сексуально! В церебральном сексе нет ограничения по возрасту! – Давайте вы не будете обсуждать здесь свою личную жизнь, – Британия был всё так же мрачен. Ему было неприятно слушать про похождения своего бывшего любовника. – Мальчик, снизойдешь ли ты до нас? – Америка не оставлял попыток пообщаться с Россией. – Зачем? – Михаил даже не поднял голову. – Разве тебе не интересно? – Джонсон улыбался. Британия отметил, что сын – каким идиотом Джонсон бы не был, Чарльз считал его своим самым выдающимся ребёнком – улыбается искренне. – Какая мне от этого практическая польза? И вообще, сэр, соблюдайте приличия. У меня такое ощущение, что вас не Британия воспитывал. – Боже меня от него упаси, – Чарльз поморщился. – Ага, именно поэтому я вырос таким подонком, – Америка улыбнулся. – Сильным, правящим миром подонком. – А вы можете заткнуться, у меня уравнение не решается! – Михаил начал злиться. – Уравнение! – Германия снова улыбнулась. – А оно из физики или математики? – Математики. – Давай помогу, – Ева наклонилась над Михаилом со спины, положив свой внушительный бюст ему на плечо. – У тебя область допустимых значений неправильно рассчитана. Вот здесь скобки сокращаются. – Ева, не ломай ребёнка, – Франция был на редкость упорен. – Тебе с ним ещё жить. – Вряд ли он будет хуже своего предшественника, – отмахнулась немка. Бюст качнулся, коснувшись уха мальчика. Все согласились. Этот Россия гораздо лучше своего предшественника. Александр был великолепен, психопатичен, не имел моральных тормозов как понятие и единицу словаря, зато у него были два мотора в причинном месте и любовь к уничтожению. Михаил же был спокоен, аполитичен и в какой-то степени апатичен. – По крайней мере, он не будет убивать братьев и сестёр, как его предшественник, – заметил Франция. В годы гражданской войны Александр убил всех братьев и сестёр: Петра, Анастасию, Дмитрия, Марию – всех воплощений новой России, возникшей в пепле обрушенной Империи Романа. Александр убивал и социалистов, и монархистов, и народников, и анархистов – всех. – Плевал я на родственников, – хмуро ответил Россия, пересчитывая уравнение. – Банкет за счёт России закончился, пусть сами крутятся. – Да ладно тебе, это же так весело – захватывать соседей, – Германия улыбалась самой ласковой и по совместительству самой пугающей из своих улыбок. – Скупаешь политиков, промышленность, медиа, расширяешь свои рынки и зону влияния. – Ева, ты же не собираешься… – Пьер, я про Польшу. С тобой разобрались когда я была ещё ребёнком, а вот Войцех меня очень интересует. Америка подумал, до чего же удобно, когда на континенте мало соседей. Британия подумал, как же хорошо, что он – остров. Франция ни о чём не думал: он давно привык к закидонам немцев. – Мистер Россия, – Америка понял, что придётся разговаривать с мальчиком как со взрослым. – Слушаю вас. – Есть ли у вас какие-то планы на следующие года? – Отучиться. – И всё? – Чего вы от меня ожидали? Я не хочу идти в политику. – Не кажется ли вам, что это будет нарушением традиции? – Мне плевать, – по-взрослому жестко ответил мальчик. – Эта традиция довели страну сами видите до чего. – Вы лжёте, – заметил Британия. Он, как один из старейших воплощений стран Европы, мог читать людей с закрытыми глазами. – Ладно, ладно! – Михаил раздраженно взмахнул руками. – Мне просто плевать на эту страну. – Впечатляет, – оценил Франция. За все сто двадцать лет жизни он ни разу не думал о своей стране так. – Могу ли я как-то поменять ваше мнение о вашей стране? – Америке стало по-настоящему интересно. – Сэр, будьте так любезны ответить на один простой вопрос: что вам от меня надо? Если вам так нравится глумиться над поверженным противником, вы знаете, где могила моего предшественника. Германия подсознательно отметила, что Михаил назвал Александра предшественником, а не отцом. Ева никогда не питала к Дитриху тёплых чувств – кто вообще будет любить неудачника? – но признавала этого человека своим отцом. Отцом, которого она бы зарезала на месте, если бы могла встретиться с ним хоть раз. Ева ненавидела отца не за его преступления – кто из воплощений не пачкал руки? – она ненавидела его за поражение. Хах. Дитрих как появился слабаком, так и умер им. Собаке – собачья смерть. – Я не глумлюсь над вами, я искренне вами интересуюсь, – Джонсон говорил необычно мягко. – Германия и Франция могут подтвердить, что я интересуюсь вообще всеми новыми воплощениями Европы. – А я – нет. Сэр, прошу вас, оставьте меня в покое. Меня притащили сюда против моего желания, и я хочу спокойно отсидеть положенное время и вернуться обратно. – Могу ли я пригласить вас на ужин? – Давай, Пьер, скажи ему, что мы все думаем, – сказала Германия в наступившей тишине. – Сам же меня этим попрекал. – Я просто хочу с ним поговорить в неформальной обстановке, а обед уже прошёл. – Ты заинтересовался мной, когда мне было двадцать два года, – Франция смотрел в потолок, будто стараясь не смотреть на собеседников. – Еве в момент вашей первой одиночной встречи было шестнадцать. Михаилу сейчас двенадцать. С годами тебе всё больше нравятся дети? – Вы сейчас о чём? – Россия напрягся. – Бедное невинное дитя, – Чарльз вздохнул. – Со временем вы всё поймёте. – Я просто хочу с ним поговорить! – Мне ты то же самое говорил, – неожиданно хмуро сказала Ева. – Я же просил не обсуждать вашу личную жизнь, – у Чарльза было такое выражение лица, будто он хотел провалиться сквозь землю только чтобы не видеть этих идиотов. – Я просто хочу с ним поговорить! – Я согласен, – внезапно сказал Михаил. Все уставились на него. – Всё равно он от меня не отстанет, – резонно заметил мальчик и снова наклонился над тетрадью.

***

– Ахуеть, – на русском сказал Россия. – Я оплачу счёт, – Джонсон махнул рукой. Он отлично знал русский, но скрывал это. Было очень весело слушать Александра, когда тот ругался на русском, думая, что никто его не понимает. Стоит признать, Советская Россия был удивительно талантлив в конструировании ругательств. Другой носитель языка-конструктора – Дитрих – предпочитал использовать очень короткие слова. – Думаю, вы ещё никогда не бывали в ресторанах такого класса? – Не-а, – мальчик так и не перешёл на английский. Джонсон сделал вид, будто понял его интонацию, а не слова. – Нам сюда, – он осторожно потянул Михаила за плечо. Тот даже не обратил внимания на прикосновение. Хороший знак. Мальчик медитировал над меню минут пять, пока не сдался и не попросил Джонсона посоветовать, что выбрать. Он не стал отказываться – всегда приятно помогать людям – и предложил несколько хороших, но легких блюд, в самый раз ребёнку. – По крайней мере, вы понимаете, что чего-то не знаете, – заметил Америка, отдиктовав заказ официанту. – А что, это так сложно? – Ваш предшественник так не умел. Он был фантастически самоуверенным человеком. Учение Маркса верно, потому что оно всесильно и всесильно, потому что оно верно. Его товарищ по тоталитаризму, Дитрих, был в этом плане гораздо менее радикальным. – Неожиданно. – Почему? Дитрих появился как воплощение Веймарской республики. Изначально он был демократией, просто потом сумел не умереть, когда к власти пришли нацисты. Прошлое воплощение Германии было весьма разносторонним человеком. – А ещё двинутым на всю голову психопатом. – Не без этого, но и не только. Дитрих был невероятным оратором, когда был в настроении. Одна проблема – в настроении он был только с тридцать третьего по сорок второй. Британия вообще считает, что Дитрих был в депрессии всю жизнь. – С чего бы. – Характер у него был такой. Хорошо, что Ева умеет наслаждаться жизнью. – Почему вы так много говорите о немцах? На что вы намекаете? – Михаил напрягся. – Ни на что. – Я вам не верю. – А зря, мистер Россия. Я не желаю вам зла. Вы не настолько большая угроза, чтобы уничтожать вас прямо сейчас. – Плевал я на это государство. Я не хочу иметь к нему никакого отношения. – Внутри вас просто играет юношеский максимализм. Лет через двадцать вы будете относиться к этому гораздо спокойнее. – Посмотрим. Как оказалось во время ужина, Михаил не умеет поддерживать светскую беседу, зато отлично умеет слушать. Джонсон и не заметил, как начал рассказывать то, что не хотел изначально говорить. Ему нравился этот мальчик. У России была своя эстетика – аккуратно причесанные белые волосы, красивые голубые глаза, пропорциональные, гармонирующие черты лица. Сейчас малыш не интересовал его в телесном плане – даже Джонсон соблюдал возраст согласия – но грех упускать возможность полюбоваться красивым человеком. Собственное тело Америке очень нравилось, он любил смотреть на себя в зеркало. Во-первых, своей внешностью было очень весело удивлять людей: вопреки ожиданиям большинства волосы у Джонсона были рыжие с уклоном в блонд (а что поделать, одной из крупнейших наций-создателей были ирландцы). Во-вторых, ему нравилась пропорциональность: средний рост, нормальное телосложение. Джонсон слишком любил себя, чтобы жрать этот пищевой мусор, по недоразумению названный фастфудом, и потому никогда не имел проблем с фигурой. В-третьих, он умел управлять телом, играть им на публику, в нём он никогда чувствовал себя чужим, как это случалось с Чарльзом. В-четвёртых, врождённая бисексуальность сильно расширяла круг интересов. – Я подвезу вас до отеля, – Джонсон, будучи в хорошем настроении, не глядя положил в конверт с чеком несколько крупных купюр. – Спасибо, – Михаил сонно потёр глаза. От сытного ужина мальчика сморило, а на часах был уже одиннадцатый час. В машине Джонсон рассказывал весёлые истории из жизни Советской России. Мрачные истории Михаил об Александре всё равно рано или поздно узнает, а вот весёлые и светлые – вряд ли. Алекс очень любил читать. Джонсон редко встречал настолько же эрудированных людей. Жаль, что эрудиция так и не смогла открыть Александру глаза на другую часть политического спектра. Алекс отлично катался на лыжах. В те времена, когда он ещё дружил с Дитрихом, он часто гонял в Альпы. Александр и Дитрих были лучшими друзьями до самого падения немецкой демократии. Пьер постоянно подозревал их в не только дружеских отношениях, но, даже если они были, эти двое ни разу не попались. Джонсон не думал, что у них было что-то кроме дружбы – к романтике они оба относились со скепсисом. Алекс очень любил кошек. У него на костюмах вечно была шерсть, от которой Британия без конца чихал. Когда они доехали до отеля, Михаил уже спал.

***

– Ушанка? Ты серьёзно? – Джонсон с удивлением смотрел на Михаила. – Не хочу простудить уши, – Россия аккуратно повесил шапку на вешалку. – В Южной Германии, конечно, не минус пятнадцать, как сейчас в Москве, зато влажность бешеная. И вообще, сибиряк не тот, кто холода не боится, а тот, кто тепло одевается. – Аргумент. Буду ждать тебя в столовой. Джонсон достаточно часто бывал в Европе, чтобы обзавестись здесь недвижимостью. Этот маленький домик в Альпах он купил ещё в шестидесятых, когда учил Еву ездить на лыжах. Удобно, что Михаил уже умеет кататься на сноуборде. И когда он только научился?

***

– Обалдеть, – выдохнул Джонсон, прикрыв перчаткой глаза от солнца. Михаил наотрез отказался идти на нормальную трассу, узнал у местных, где есть "нормальное место" и сейчас на бешеной скорости нарезал петли по альпийским склонам. – Впечатляет, – оценила Ева. – Вау, сальто! Где он только так научился? – Наверное, природный талант. – И полное отсутствие инстинкта самосохранения, – хмыкнула девушка. Михаил был счастлив. Стоял две тысячи двенадцатый год и всё у него было хорошо.