— я могу приехать.

артем, развалившись пластом на полу, под тоскливую, оглушающую песню буравит потолок взглядом и совершенно не осознает, что он делает. укуренным быть так легко: жизнь кажется не такой жестокой, как обычно. может, на нетрезвую голову и решения принимать легче? он не пробовал. боялся, что будет жалеть. но победителей не судят, а ошибки совершают все, да и кто не рискует — тот не пьет. вялыми движениями он выискивает в мобильнике контакт гриши и тычет на кнопку звонка, потому что он волен делать все, что ему вздумается, а ляхов — настоящий друг, он поймет. поймет и, может, даже поможет чем-то, если не занят. если ценит никитина так же сильно, как и он его, в чем сам артем, верно, глубоко сомневается. спустя трех затяжных гудков, на том конце кто-то грохочет и ярко матерится, а артем по-глупому усмехается и прикрывает глаза. — срочно? — думал, у тебя найдется свободная минутка. гриша тяжело в трубку дышит и присаживается на диван, а никитин с полуприкрытыми веками не движется совсем и все еще улыбается, ибо ведет себя по-детски, требуя внимания от того, кому сейчас совершенно не до него. — ты там занят, да? сорри. — все окей, я могу приехать. — приезжай. адрес знаешь? — выучил уже. и ляхов обрывает звонок, натягивает на себя первопопавшиеся вещи (не позабыв про любимую кепку), выскакивает из подъезда, попутно вызывая такси. он попадает под дождь и пепелит проблескивающие звезды; артем делает звук чуть тише, думая, что соседи его все-таки ненавидят.

**

от дверного звонка никитин вздрагивает и вновь делает музыку чуть тише, с трудом поднимается с пола и с характерным шарканьем тащится в коридор. делает два оборота ключом и видит перед собой запыхавшегося, мокрого гришу, который выглядит более чем растрепанно. — ты сюда летел, что ли? — ради тебя, пидораса. ляхов по-хозяйнически переступает через порог квартиры и сгребает плавящегося артема в охапку, утыкаясь носом в чужую макушку, пахнущую горелой травкой и банановым шампунем. тот, в свою очередь, медленно и крайне трепетно обвивает чужую талию руками, забираясь под ветровку и грея наверняка замерзшего гришу своим теплом, накопившимся от такой интимной близости. — песня какая-то депрессивная играет, — гриша усмехается. — нормальная, — почти что мычит, понемногу засыпая. ляхов себя чувствует уютно. ему с артемом так же комфортно, как у себя в квартире, прокуренной и духотной до ужаса. тут совсем не свежо, и кругом творческий беспорядок, но обстановка располагает, и гриша одной рукой гладит чужую голову, ероша копну нежных волос. они у никитина совсем не похожи на солому. и пока он еще трезв, обращает внимание на приглушенные строчки:

kiss me with your eyes close

и соглашается с ними. потому что он к артему дышит настолько неровно, насколько неровны в россии всяко-разные дороги. и столько «но» вертятся вокруг его оси, запрещая произнести вслух одно только «люблю», чтобы его хватило. ляхов ненавидит трепаться о чувствах, об искренности, которая угасла и была растоптана грязными людьми, но никитин — ее воплощение. он — сплошная, воскреснувшая искренность; наивность и нежность. все самое светлое блестит в нем, как солнечные лучи в июле. и этот девственный свет гриша не позволит уничтожить. он отвлекается от своих размышлений только тогда, когда чувствует прикосновение чужого носа к своей щеке, непонимающе глядя на никитина. а тот тянется губами к чужим и целует невесомо: скользит, прикусывая чуть-чуть. тонкими пальцами ползет вверх под чужой футболкой, тем самым распыляя в ляхове огонек чувств, норовящих выползти наружу. но он так не может. артем не вспомнит об этом завтра. и гриша не знает, хорошо это или плохо.