Очередной Новый Год

— Дайте вон те белые пионы, — попросил парень, и улыбчивая девушка спросила, сколько штук ему завернуть, — два, пожалуйста, — улыбнулся печально парень, запуская холодные руки в карманы парки в поисках карты. Та неловко натянула что-то похожее на улыбку и отвела глаза в сторону, не находя слов. По сценарию и велению начальника девушка пожелала хорошего праздника, но парень молча покинул магазин, встречаясь с обильным снегопадом, и мокрые перья падали стремительным вихрем. Люди в приподнятом настроении суетились по улицам заснеженного города, говоря по телефону и несясь с подарками, только Гониль шел вперед, завернув белые пионы в мягкую упаковку. Яркие витрины в красных блесках с клишированными изображениями рождественских персонажей не привлекали Гониля, он просто шел к парковке, игнорируя популярные песни, которые доносились из каждого заведения и магазина, парень остановился у яркой витрины, где ему махал аниматроник оленя. Парень переступил порог пекарни, и плед из ароматов какао и корицы укутал его своим уютом и теплом. Гониль оглядел пекарню, видя желтое разнообразие булочных изделий в корзинках. Парень остановился у свежих булочек с сахарной присыпкой, которая напоминала чем-то снег, недавно выпавший в декабрьское утро. Гониль купил две штуки и вышел из пекарни, смотря пустым взглядом в толпу людей на освещенной улице, и огнями усыпанный город светился сегодня по-особенному, пока шипели бенгальские огни, а на плечах у смеющихся отцов сидели краснощекие дети, череда уже подвыпивших студентов в предвкушении первой взрослой вечеринки шли, спотыкаясь, а из домов доносились восклики, музыка, виднелись огни, украшенные деревья становились самым настоящим алтарем, и только Гониль не был вовлечен в веселье и ожидание курантов.       В абсолютной тишине он ехал сквозь метель и снег, вглядываясь в дорогу впереди. Постепенно праздник оставался позади, и огненный бетонный океан пускал свистящие волны, и вспышки разносились по темному покрывалу над городом. Гониль остановился у обочины, оставил машину, а дальше пошел пешком, хлопая снегом под ногами сквозь острые неподвижные силуэты деревьев. И только ветер стонал, разнося пушистые слезы по прсторам каменных плит именных, убирая рыхлую шубу с поверхности. Тень остановилась напротив одной из могильных плит, расставленных друг за другом в безмолвные ряды. — Прости, немного задержался, — ответа Гониль не ждал, он перестал его ждать очень давно, и холодные руки оставили белые пионы на скользкой плите, — я заходил в пекарню, купил твоих любимых булочек, — Гониль оставил булочку рядом с пионом, а сам присел рядом с могилой, и даже ветер остановился, а холод куда-то делся. Гониль склонил голову, уложив ее на каменную плиту, будто на плечо того, кто лежал в этой земле. В тишине мертвого леса среди камней и склонившихся над ними деревьев, скорбящих над ушедшими, только от Гониля исходило живое кровавое тепло. Пока люди отмечали Новый Год в кругу близких в ресторане или дома под смех и елкой, выкладывая красочные фотографии в сеть, Гониль приходил сюда в это тихое безлюдное место, где зима укрывала белым покрывалом тех, кого уже ничто не грело. — Ты мне обещал, — воспоминания стали со временем злейшим врагом и причиной болей молодого человека, сделав его уже глубоким стариком без тяги к завтрашнему дню в одиночестве, — Джисок-а, почему ты дал мне обещание, которое не смог выполнить? Если давать обещание, то нужно сдержать, — слова, которые когда-то были отданы Гонилю, оказались пустым звуком. Пока люди пили золотое шампанское, яркое вино и заливалиь смехом под музыку, с пустыми надеждами вступая в следующий год, Гониль искренне ненавидел этот день.       Два года назад в этот день Гониль узнал, что любовь всей его жизни медленно скоро угаснет. И в полночь бой курантов гремел, словно исполнение приговора, и пока взрывалось небо алыми огнями, в квартире двое сидели друг напротив друга, а посреди пустого стола лист с тем самым страшным приговором. Отныне дорога стала каждая минута в серых бетонных стенах, где зеленый цвет в миг погас. А большие глаза виновато смотрели вниз, хоть виноват не был никто. В ту ночь было дано обещание, что к следующему Новому Году они отметят его вдвоем, празднуя свою победу, но ровно год спустя ликовало в палате горе, а тепло медленно покидало тело, и издевательский писк прямой линии трезвонил в сердцах. За год мучений и терзаний, скрывавшихся за улыбкой, часть Гониля увядала на глазах, чахло тело, а разорванная душа все еще таило веру глубоко. Каждый день была больница, и каждый вечер Гониль сидел у койки, держа за бледную руку того, кого любил. И правда он исчезал день за днем понемногу. — К Новому Году волосы отрасти не успеют, — и хриплый смех кашлем раздавался в тихой комнате, но улыбаться уже сил не хватало, оставалось только надеяться, смотря в большие впалые глаза. Гониль видел, как платок плотно прилегал к чистому черепу и без намека на луковицу, вспоминая, как еще год назад были густые блестящие волосы, в которые Гониль влюбился с первого взгляда. Какие они были мягкие, и как же Джисока раздражало, что его трогали по чистым волосам. — Я тебя и таким люблю, давай еще сделаем тату, — тогда Гониль еще смеялся, хотя в душе пролил столько слез, что хватило бы на океан. И каждый день целый год словно лезвием проходились по его рукам, выпуская кровь и причиняя боль. Смеяться больше не было сил, как и желания.       Вдвоем они боролись до победного, посвещая каждый день друг другу, и Гониль даже не думал отпускать часть себя, хотя все было решено за них уже давно. Целый год питались одними надеждами, что росли огромными крыльями, но к концу было больнее падать. Сколько же было криков и слез, мольб все бросить и наконец смириться, но Гониль настаивал, даже не зная, что зазря мучает завтрашний труп. Совсем худой, обтянутый кожей скелет без живого блеска в глазницах Джисок не мог самостоятельно даже ходить, чувствуя себя совершенно бесполезным существом, взвалившегося на плечи здорового Гониля, который не должен был тратить свое время на обреченный скелет. В этой ловушке из слепой веры и обманчивой надежды они жили, словно лабораторные мышки, над которыми ставили опыты на прочность. Гонилю и не нужно было это время, он был готов отдать свои годы в обмен на жизнь Джисока, лишь бы тот продолжил также смеяться и радоваться дождливым дням. — Мы точно справимся, а через год будем вспоминать как страшный сон, — Джисок верил, что он проживет счастливую и долгую жизнь рядом с Гонилем, что они вместе смогут побороть все невзгоды и препятствия, что им будет по силам даже вьюга. — Наконец-то уедем на Чеджу, будем есть острые крылышки и пить пиво с видом на море, — протянул Гониль, рисуя замки в голове, пока Джисок рядом откусывал булочку с сахарной присыпкой. Как же он радовался тому, что все будет хорошо. Он радовался так, будто он правда победил эту страшную болезнь, хотя это были просто планы, которым не суждено было сбыться. — Я люблю тебя, Гониль, — прошептал Джисок, положив руку на руку Гониля, и парень чувствовал еле заметное тепло от сухой кожи молодого человека. И каждый раз Гониль боялся, что это будут последние слова, произнесенные Джисоком, но он старался отбросить все сомнение и давящее чувство тревоги. Как только пришла зима, истощенный процедурами Джисок уже понимал, что совсем скоро наступит и его конец. Вместе с тем Гониль не терял надежды, стараясь двигаться вперед и не думать о том, что совсем скоро Джисок покинет его, но он не готов был смириться с расставанием с любовью своей жизни.       Год назад в этот день видел смерть самого себя. Джисок покинул его, исчез, растаял. Ему ничего не оставалось, кроме как сесть рядом с ним и сжимать его руку, видя, как веки опускались, а на пухлых губах застыла улыбка. Последние минуты жизни Джисок и Гониль провели в тишине, и последние слова Джисока не были сказаны Гонилю, но его сжимавшие изо всех сил руки руку Гониля, говорили обо всем, и в его глазах застыла любовь к Гонилю, который был последним, кого он видел. Парень склонил над ним голову, не имея сил смириться с потерей. В ту полночь под бой курантов Гониль похоронил часть своей жизни. На похоронах, где все склонили головы и жалели, что сказали ему те или иные слова, Гониль верил, что Джисок встанет с гроба, но чуда не случилось, когда крышка закрылась, и с этого момента в мире пропали все звуки и цвета, затихли голоса, остался только белый шум, а мир превратился в серый бетон. С тех пор молчание стало привычным состоянием Гониля, рядом с ним больше никого не было, и ничто не приносило ему радости кроме воспоминаний. Гониль сам себя запер в этой клетке из прошедших дней, и он совсем не хотел выбираться из этой тюрьмы. Пока в его темнице прошлого существовал Джисок, он в ней жил. Теперь безмолвная могила стала его отдушиной, здесь была похоронена его душа. И как же он хотел, чтобы Джисок оказался рядом с ним, чтобы они сидели дома и ждали курантов, а затем посвещали друг другу всю ночь разговоры о любви, планах на год и другими впечатлениями. Он просто хотел быть с Джисоком. Если его половина была мертва, то был ли смысл его существования? И пока алая горячая краска разливалась на белом снегу, он видел как перед стеклянными глазами проходила вся жизнь и предвкушение воссоединение с частью себя. Кончики пальцев холодели, булочка выпала из рук парня, а пионы приобрели багровый цвет. И Гониль точно верил, что в этот полночь он точно увидится с тем, кого он любит.