I think I'm falling

Миссис Олкот — старшая медсестра Олкот — говорит, что ему повезло. В его камере есть окно. Небольшой прямоугольник под самым потолком, снаружи обнесенный прутьями кованой решетки, сквозь которую по утрам проникают настойчивые солнечные лучи. — Остальные палаты лишены и такого, — замечает она, набирая в шприц лекарство из ампулы. Тайлер кивает. Идет третий — если только он не сбился со счета — месяц его пребывания в стенах этой неназванной больницы, больше похожей на тюрьму. Его перестали паковать в смирительную рубашку. Вместо этого — кандалы на ногах днем, и ремни, приковывающие к кровати ночью. И круглосуточно — препараты, делающие его вялым, медленным. Один только намек на попытку трансформации в Хайда — за этим зорко следит немигающий глаз видеонаблюдения над железной дверью — и через десять секунд в его камере — палате — пятеро охранников, вооруженных ружьями, стреляющими дротиками с сильным снотворным. Когда две попытки вырваться ни к чему не привели, Тайлер решил затаиться. Приняв маску смиренности, он покорно принимает из рук миссис Олкот лекарства, перекидывается шутками с охраной, что приходят привязать его к вертикальной стойке, пока в камере идет уборка. Он отыгрывает роль добродушного паренька по соседству, пытаясь выведать хоть крупицу информации о месте, в котором его держат, или событиях внешнего мира. Но не так то просто произвести хорошее впечатление на людей, которые видели, как твоё тело выгибается и ломается под воздействием трансформации в безобразного монстра. И все-таки ему удается добиться небольших поблажек. Ему разрешают книги. И передают письмо от отца. Тот ушел в отставку и уехал из Джерико. Тайлер решается спросить о судьбе Лорел Гейтс. Он до сих пор чувствует себя так, будто ее жесткая рука держит невидимый поводок, тянущийся к его шее. И иногда в тишине камеры ему чудится ее далекий, зовущий к себе шепот. Миссис Олкот ничего неизвестно о судьбе его бывшей соучастницы. В день, когда его впервые навещают вороны, Тайлер сидит над самоучителем итальянского, проговаривая вполголоса расхожие фразы для начала диалога. Тихий стук в вязкой тишине камеры звучит, как барабанная дробь. Тайлер поднимает глаза и видит двух больших черных птиц, сидящих на решетке по ту сторону окна. — Да у меня посетители, — Тайлер откладывает книгу, подходит к стене, задрав голову. — Привет. Пару секунд две пары птичьих глаз неотрывно смотрят на узника. Затем вороны переглядываются, один из них издает хриплое «крух», второй, словно соглашаясь, склоняет гладкую голову, и через мгновение обе птицы срываются со своего насеста и улетают. — Приходите еще, — бормочет Тайлер, возвращаясь к брошенному итальянскому, не подозревая, что его пожелание очень скоро исполнится. Вороны, вместе и по одному, навещают его каждый день. Иногда дают о себе знать стуком в толстое стекло, иногда Тайлер замечает их случайно, краем глаза уловив черное на фоне бледного неба. Он неизменно здоровается со своими гостями. С ними он чувствует себя менее одиноким. И еще птицы напоминают ему о Неверморе. И об одной особе, тоже предпочитающей черный цвет. — Может быть, вы и есть посланники Уэнсдей, — говорит он однажды с мягкой полуулыбкой. — И зовут вас Хугин и Мунин. Ну, понимаете? Ведь она Среда. Воронам шутка не нравится. Они взлетают с возмущенным карканьем и исчезают за пределами прямоугольного окна. У самого Тайлера от произнесенного вслух имени горчит на языке. Вряд ли он когда-нибудь еще увидит Уэнсдей Аддамс. Он очень многое делал по приказу Лорел. Но она никогда не просила его очаровывать строптивую девчонку. Защищать до поры до времени — да. Набиться в друзья, чтобы быть в курсе ее планов — да. Припугнуть, если понадобится — да. Но пикник в склепе он продумал и организовал сам. И действительно тренировался выводить на молочной пенке «happy birthday». Правда, ревновал ее к Торпу. И очень, очень хотел поцеловать ее. Она была идеально-странной. Опасной. Удивительно притягательной. Как темная планета, орбиту которой невозможно покинуть. Кроме того, игра, которую он вел, будоражила и одновременно забавляла его. Он почти хотел, чтобы Уэнсдей раскрыла его. Возможно, распространенный миф о том, что серийные убийцы подсознательно хотят быть пойманными, не такой уж и миф. Он ждал обвинений в тот вечер, в кофейне. Думал, что она догадалась, что Ксавьера подставляют. Что ж, в итоге он получил, что хотел. Но было разочарованием узнать, что Уэнсдей попросту увидела в видениях убийство доктора Кинботт. Читерша. Тайлер не стал отказывать себе в удовольствии подразнить Уэнсдей, стоя в двух шагах от допросной, где сидел шериф. Он полагал, что для нее это была такая же пытка, как для него — удары электрошоком часом ранее. И будь он проклят, если хотел убить ее в последнюю ночь в Неверморе. Лорел всегда говорила, что от потомка Аддамс ей нужна только кровь. И когда она на ходу сообщила, что Уэнсдей мертва, от удара когтей Хайда ее спас только статус Хозяйки. Тайлер бросился обратно к склепу и увидел Уэнсдей, выжившую, черт ее знает как, и упрямо идущую в самое пекло. В человеческом облике он бы ее не остановил, она бы разобралась с ним также, как с Лукасом и его дружками. Оставалось одно. Вороны — доказательство того, что внешний мир еще существует — не появляются несколько дней, и Тайлер впадает в молчаливое уныние. Он сверлит взглядом выбеленный потолок, равнодушно подает руку для очередной инъекции и покорно ждет, пока поперек груди, на запястьях и щиколотках сомкнутся ремни. Обычно больничный сон накрывает его разом, как тяжелое одеяло, но в ту ночь ему не спится. Должно быть, организм адаптировался к местному снотворному. Затекшие руки и ноги ноют, и он пытается пошевелить ими под гнетом ремней, когда дверь внезапно распахивается, впуская в палату сквозняк и тусклый коридорный свет. За этим следует подозрительно долгая пауза, после которой раздается лишенный всяких эмоций голос: — Ты ошибся. Я назвала их Говард и Филлипс. В честь Лавкрафта. Тайлер не может сдержать улыбки. Даже если она пришла, чтобы закончить начатое в студии Торпа, он ужасно рад ее видеть. Уэнсдей Аддамс появляется в поле его зрения, смотрит на него сверху вниз. В руке у нее длинное блестящее лезвие с костяной ручкой. — Но в главном я был прав. Это твои соглядатаи, — говорит он весело, насколько позволяет пересохшее горло. И добавляет тихо и нежно, — Ciao, amore. — Тебе стоит поработать над произношением, — комментирует последний пассаж Уэнсдей. Она присаживается на край кровати, и Тайлеру приходится извернуться, чтобы видеть ее. — Мои родители думают, что на весенние каникулы я отправилась в Мехико. Посмотреть на сложенную из черепов башню времен ацтекской империи. На самом деле я собираюсь освободить тебя, посадить за руль угнанной машины и отправиться в Новый Орлеан. Убьем двух птиц одним камнем:ты получишь возможность затеряться в Луизианской глуши, а я доберусь до своей истинной цели. — Это ошибка, — только и может вымолвить Тайлер. — Возможно, — Уэнсдей едва заметно поджимает губы. Глаза у нее в полумраке совсем темные, словно два глубоких колодца. — Определенно, — мягко отвечает Тайлер. Никто из них не замечает, что они отзеркаливают диалог, когда-то состоявшийся в склепе Крэкстоуна. — В последние дни я почти перестал чувствовать связь с Ло… с Хозяином. Но она может вернуться в любой момент. И неизвестно, чем это обернется для тебя. — Дело только в этом? — холодно спрашивает Уэнсдей. Тайлер кивает. Как бы ему не хотелось выбраться отсюда, он решает быть честным. В конце-концов, он сильно задолжал ей с этим. — Лорел Гейтс тебя более не побеспокоит. Три дня назад ей в тюрьму доставили посылку. Великолепный белый олеандр. Она выпила сок, выжатый из его листьев, и через три часа умерла от остановки сердца. Видимо, смерть показалась ей заманчивой заменой пожизненного срока, на который ее осудили. Пока Тайлер переваривает эту мысль, Уэнсдей просовывает тонкое лезвие между его правой рукой — металл приятно холодит кожу — и ремнем, подцепляет и с легкостью разрезает путы. — Знаешь, ты можешь просто расстегнуть пряжки, — Тайлер круговым движением разминает запястье, сжимает и разжимает пальцы. — Редко когда удается пустить в дело столь превосходный инструмент, — она подносит лезвие к глазам. — Это скальпель из набора Доминика Ларрея, главного полевого хирурга Наполеона. Говорят, в день Бородинского сражения Ларрей лично провел двести ампутаций за одни сутки. — Наверное, ты приберегала его на особый случай, — Тайлер следит за тем, как Уэнсдей склоняется, чтобы разрезать ремень, обхватывающий его торс. — Я польщен. Когда и второе запястье освобождено, Тайлер резко садится и одним движением притягивает Уэнсдей к себе. Скальпель главного хирурга Наполеона мгновенно упирается ему в шею. — Значит, — шепчет он ей на ухо, наслаждаясь знакомым ароматом: Уэнсдей пахнет мокрой могильной землей и горьким миндалем. — Ты потратила уйму времени на наблюдение за этим местом, подкупила или запугала персонал, подменивший мне вечернюю дозу, только потому, что тебе понадобился водитель до Нового Орлеана? — Мне нужен кто-то, — ее дыхание задевает щеку Тайлера. — похожий на щенка лабрадудля. Кто-то, не вызывающий опасений. Распространяющий вокруг ауру дружелюбия и доверия. — Птенчики мои, пора вылетать из этого гнездышка, — в дверном проеме возникает силует дяди Фестера. Кажется, он хорошенько поживился в шкафу с лекарствами. — Поворкуете позже. Нажим лезвия становится сильнее, и Тайлер освобождает Уэнсдей из своей хватки. Она встает, разрезает последние ремни, что держат его лодыжки, и спрашивает: — Так ты идешь? Тайлер поднимается с кровати, с видимым удовольствием, до хруста в суставах потягивается. Даже если все это — лишь часть какого-нибудь безумного, словно машина Голдберга, плана мести, он готов пойти за своей странной девушкой. Идеальной девушкой. Даже если в итоге ему придется ближе, чем хотелось бы, познакомиться со скальпелем Доминика Ларрея.