30 декабря 1997 года
21 июля 2024 г., 09:56
Они были в чужом доме, обнаруженном вчерашним вечером. Маленький, неотапливаемый, с трещинами в стеклах и пошарпанными стенами — это убежище было заброшено магловской семьей, видимо, еще несколько месяцев назад. Тут было пыльно. Холодно. Неуютно. Темно. И это явно не то место, которое хочется назвать домом.
Но у Ордена не было времени на Рождество. А чуда, пусть и промерзшего, всего посиневшего от мороза, очень хотелось.
Гермиона не пытала себя вопросами. Стоит ли врываться, занимать на пару дней чужое обиталище, пусть и покинутое Мерлин знает когда? Стоит ли залатывать трещинки в тонких стеклах, стоит ли разжигать камин искрами магии? Грейнджер не почувствовала никакого протеста, нарушая главное правило: нельзя колдовать в магловском районе. Ей было плевать на возможные последствия — ей хотелось праздника и чудес. Ей хотелось какао, индейки, смеха и счастья. Каждый человек заслуживает хоть небольшого, но все-таки счастья, принесенного Рождеством. И пусть они опоздали уже на пять дней, Гермиона не отчаивалась. В конечном итоге Рождество — это не про конкретную дату, а про состояние души.
Золотое трио вошло в помещение, вооружившись палочками. Они, не издавая ни единого звука, быстро проверили каждый из двух этажей, распахивая двери в комнаты. Никого не было. Даже паутинки в углах пустовали. Чужой дом погиб, поэтому Гермиона решила, что он станет лучшим пристанищем. Никто же не будет их искать на отшибе Англии в магловском районе, верно?
В три часа ночи, когда Рон аппарировал к матери, чтобы предупредить о грядущем праздновании и пригласить остальных, Гермиона вышла на улицу и наложила давно заученную наизусть последовательность чар на их временный дом. Маглооталкивающее, Оглушающее — у нее уже был опыт. И Грейнджер приложила все усилия, чтобы обезопасить последних членов семьи, которые у нее остались.
Гарри, изнуренный последними событиями, тревожно ходил по дому и поправлял мелкие недостатки. Он был жутко голоден. Холодильник, отключенный от электричества, оказался предсказуемо пуст. Поттер мало говорил, и единственным звуком в месте, которое вот-вот должно было запестрить празднованием, было лишь урчание животов.
Они не жаловались. Гермиона, по крайней мере, и не думала расстраиваться. Во времена войны праздники обходятся особенно дорого, и поэтому рушить их сожалениями о невозможности пригреться в теплой постели в родительском доме попросту кощунственно. Она улыбалась. Сдержанно, но улыбалась, превращая безделушки типа пустых рамок в гирлянды. Тихо просила Гарри повесить их, а после направляла кончик палочки, пришептывая заклинание, и огоньки начинали мигать. Тогда улыбка становилась счастливее. Гермиона позволяла себе ласково, но все так же, почти бесшумно, смеяться, осматриваясь. Здесь было скудно. Обои оборваны, кресла в некоторых местах то ли разъедены молью, то ли просто прожжены чем-то. Пыли становилось меньше, потому что Поттер безмолвно орудовал палочкой. Сияющей чистоты им не добиться вовек. Тем не менее в груди уже зарождались теплые огоньки надежды.
— Знаешь, чего я хочу? — спросила Гермиона, превращая чужую кружку с щербинкой на ручке в елку. Гарри не отвечал. Он грел ладони об огонь камина. — Я бы убила сейчас за какао с зефиром. Причем, знаешь, не с маленькими зефиринками, а прямо большими. Как подушки.
— Как реальные подушки? — Поттер улыбнулся, оборачиваясь на Гермиону через плечо. Грейнджер кивнула.
— Ага. Хочу огромную кружку какао с огромной зефиркой. Можно даже одной-единственной, но чтобы она была не меньше, чем тыква Хагрида.
Гарри тихо засмеялся. От зеленых глаз потянулись морщинки, совершенно не свойственные молодым людям. Он поднял взгляд к потолку, и огоньки отобразились в стеклах его очков.
— А я бы хотел поиграть в квиддич. Я бы… — Поттер улыбнулся шире. Взгляд потеплел. — Я бы сейчас с превеликим удовольствием погонялся за снитчем.
Гермиона замерла, рассматривая Гарри с благоговением. Она молчала с несколько секунд, после чего захихикала в сжатый кулак. Поттер посмотрел на нее с наигранной укоризненностью.
— Твоя мечта глупее моей.
— Неправда, — Грейнджер склонила голову набок. — Моя просто менее осуществима. А твою мы… — ведьма прикусила нижнюю губу. Кожа обветрилась, и на языке вертелся металлический привкус. Гермиона снова засмеялась. — Хочешь поиграем в квиддич? Не на метлах, конечно, и без снитча, но…
Гермиона быстро осмотрелась в поисках альтернативы. Что она могла предложить? Зачаровать пыльную подушку, чтобы та летала по периметру дома? А если дверь случайно распахнется и она вылетит на улицу? Нет, так делать явно не стоило.
Грейнджер думала быстро, перебирая мысли, словно карточки. Она вспоминала детство. Еще до Хогвартса, когда красные подтяжки, крепившиеся к поясу штанов, неприятно давили на костлявые плечи, Гермиона часто играла с соседскими детьми. В прятки. В…
Ведьма распахнула глаза, широко улыбаясь.
— Мы можем поиграть в салки!
Гарри засмеялся. Он откинул голову, оголяя ровный ряд белых зубов, и на щетинистой щеке залегла ямочка. Гермиона, тем временем, осторожно подкралась ближе. Она стояла на расстоянии вытянутой руки рядом с сидевшим возле камина Поттером, поглядывая на него с озорством.
— Ты же не серьезно, верно? — Поттер приподнял широкие брови. На лбу собрались мелкие складки. — Мы же не будем бегать по чужому дому, пока ждем Рона и остальных, чтобы отпраздновать Рождество, которое было пять дней назад?
Грейнджер задумчиво посмотрела в сторону, слизывая кровь с треснувшей кожи нижней губы. Улыбаться было больновато — казалось, чем шире улыбка, тем сильнее кровоточит место. Ей бы, на самом деле, не помешала гигиеническая помада или что-нибудь в этом роде, но увы. Обычно Гермиона даже не задумывалась над такими вещами, воспринимая их как должное. Просто сейчас, когда хрупкое спокойствие поцеловало в висок, подобные мелочи стали почему-то важны. Важны ровно так же, как и легкое прикосновение Грейнджер к плечу Поттера и шепот «ты водишь».
Он смотрел в удивлении несколько мгновений, не двигаясь. Гермиона моргала. Она смотрела, как улыбка Поттера начинает угасать, как становится глубже вдох. Стало морозно: это было… слишком? Грейнджер приоткрыла рот для вдоха, глотая немного прохладного воздуха. Наверное… наверное, в войну нельзя заниматься такими вещами. Это ведь антонимы — война и счастье.
Мерлин, она предложила поиграть в салки. Она предложила вновь убегать — вернуться к тому, от чего они спаслись в этом доме на пару дней. Искры игривости потухали в карем взгляде. Гермиона хотела уже извиниться, сказать, что идея была глупой, что она даже не подумала, что…
Но Гарри махнул рукой, пытаясь достать до Грейнджер и сделать ее во́дой. Гермиона отскочила. На лице моментально появилась широкая, счастливая улыбка.
Поттер вскочил на ноги и рванул за подругой, но Грейнджер оббежала диван. Она скользила быстрым взглядом по комнатам, прикидывая, где ее могут загнать в тупик, и понеслась на лестницу, мелодично хохоча. Гарри — следом за ней. Они поднялись на второй этаж, забежали в спальню с распахнутой ими же дверью. Гермиона перескочила через матрас — и снова вниз, смеясь так, что диафрагму сводило. Поттер тоже улыбался. Он поддавался ей, очевидно. И в этом был смысл.
Был смысл в их детской игре. В том, как они носятся: Гермиона — от него, Гарри — за ней, не чувствуя никакой опасности. От того, догонит ли Поттер, не зависела ничья жизнь, это было веселье. Рождественское, запоздалое веселье — выстраданное, заслуженное каждым днем, когда приходилось голодать и мерзнуть, когда приходилось решать невозможные задачи и бояться каждого часа. Но ни одно сражение не может отнять Рождество.
Гермиона забежала на кухню и угодила в тупик. Гарри загнал ее в угол рядом с холодильником. Раскрасневшиеся щеки, сбитое дыхание, живые — живые! — глаза и широкие улыбки у обоих. Поттер приближался, и взгляд Грейнджер метался из стороны в сторону в попытке найти путь отступления. И ровно в тот момент, когда Гарри протянул руку к плечу Гермионы, она улизнула, нырнув ему под бок. Оказалось, правда, поздно: его пальцы успели зацепить местечко на плечах — где-то на седьмом позвонке.
— Ты водишь! — прикрикнул Гарри.
В гостиной послышался звук аппарации.
Поттер тут же схватил Гермиону за запястье и вместе с ней вжался в стену. Грейнджер потянулась к палочке.
— Это я! — Рон подал голос. — Я с мамой!
Ребята переглянулись. Гарри осторожно выглянул из-за холодильника, направляя палочку на Уизли. Рональд закатил глаза, когда увидел друга.
— Какого цвета Молли вяжет тебе свитер? — тихо спросил Поттер, выходя из убежища. Миссис Уизли приветственно улыбнулась Гарри.
— Бордовый, — Рон фыркнул. Поттер с облегченным вздохом убрал палочку в карман и подошел ближе к Уизли.
— Гарри, милый! — Молли по-матерински обняла его, улыбаясь тепло, но с оттенком тревоги в глазах. Гермиона, убрав палочку, подошла ближе, чувствуя, как сердце, которое недавно бешено колотилось от игры, начинает успокаиваться.
— Здравствуйте, миссис Уизли, — Гермиона откашлялась, ощущая легкую дрожь в голосе. Ей хотелось задать с сотню вопросов — ей хотелось проверить, точно ли перед ней Молли Уизли. Успокаивал лишь Рон, развалившийся в привычной позе: он восторженно осматривал комнату, и его светлые глаза то и дело замирали на сияющих огнях гирлянды.
Это был Рон. Их Рон. Уж навряд ли он бы перепутал собственную же маму с Пожирателем под Оборотным, верно?
— Гермиона, дорогая, — Молли поджала губы, заметив их раскрасневшиеся лица и веселые глаза. — Что вы тут устроили?
— Мы… решили немного размяться, — ответила Гермиона извиняющимся тоном и тут же наморщила нос от осознания, что чувствовать неловкость ей и вовсе не пристало. Тем не менее с языка соскочило: — Мы решили побегать. Просто так, для веселья.
Молли покачала головой, но улыбка не исчезла с ее лица.
— Ну… — она сделала паузу, вытирая красные ладони о подол юбки. — Хорошо, что вы находите время для игр несмотря ни на что. Это важно. — Миссис Уизли оглядела комнату, словно проверяя, все ли в порядке, после чего слегка подтолкнула Рона. — Мы принесли немного праздничной еды. Урожай выдался скудным, сами понимаете… Но надо же отметить Рождество.
Гарри, все еще слегка запыхавшийся, наконец разжал хватку на руке Гермионы и подошел к Рону, перехватывая сумки.
— Спасибо, миссис Уизли. Это очень кстати.
— Мама постаралась на славу.
— А остальные? — тихо спросила Гермиона, глядя, как троица удаляется в комнату. Ей вдруг стало до жути некомфортно находиться в гостиной одной: комнаты давили, и даже ленивый свет огней не помогал собраться.
— Они скоро будут!
***
Говорят, Рождество не в месте и времени, а в людях. Гермиона верила этому — как собака верит, что после выполненной команды получит лакомство, так и ведьма пыталась раствориться в гедонистическом ощущении празднества. Вот только если мозг можно попытаться обмануть, то нутро — никогда. Она сидела на заснеженном крыльце дома, глядя прямиком в небо. Снег летел хлопьями — все вокруг укрыто белоснежной вуалью. Снежинки все падали и падали, путаясь в ее волосах, оседая на вздернутом носу с поблекшими веснушками, и музыка непривычно ласкового для зимы ветра била по ушам. Надо же, Грейнджер даже не надела шапку. Нацепила лишь свое потрепанное красное пальтишко, годное скорее для осени, чем для зимних вечеров, да вышла на улицу. Подол взмок от подтаявшего снега, было уже изрядно неприятно, и хотелось обратно в теплоту, но… Рождество в людях. И ей искренне хотелось, чтобы шумный дом, который сейчас веселился, сохранил приподнятый дух. Гермиона же, она знала, принесет с собой лишь уныние. Не потому что плоха. Просто не отпускало. Не отпускало чувство злых перемен. Злого рока, что разгневался на нее за проступки. Какие — Грейнджер и предположить не могла. Сегодня был единственный и, вероятно, последний на долгое время день, когда они будут лишь подростками, что празднуют Рождество в кругу семьи. Уже завтра придется проснуться, натянуть нестиранную одежду на промерзшее тело и ринуться снова в бой. Ведь если сегодня мир, значит, завтра будет война. Знание это не приносило ничего, кроме зуда под кожей. Гермионе хотелось распороть кожу и почесаться изнутри от самого факта: завтра опять быть солдатом. Не то чтобы на это можно жаловаться, это скорее нужно принять. Но легче от того не становится. Поэтому ведьма лишь плотнее натянула рукава красного пальто и, поджимая коленки к груди, уперлась в них подбородком. Где-то рядом лежит расшитая бисером сумочка — нужно бы выловить Гарри и… Дверь позади открылась, и Грейнджер, механически сомкнув пальцы на палочке, обернулась. Поднявшаяся на глубоком вдохе грудь опустилась, и уголки губ сами по себе вздернулись: Гарри стоял перед ней, пряча ладони в карманы темного пальто. Такого же осеннего, как и у нее. Такого же промерзлого, совершенно неподходящего для зимы. Его впалые щеки на морозе тут же порозовели, а стекла очков, запотевшие от перепада температуры, скрыли глаза. Гермиона все равно подозвала его жестом. И он все равно подошел. Уселся рядом на крыльцо и уставился в ту же точку на горизонте, которую рассматривала Грейнджер минутами назад. — Честно? — полушепотом спросил он, сжимая края пальто в красных пальцах. — Честно, — облако сорвалось в воздух спустя секунды тишины. Гермиона обратила к нему лицо. — Я не знаю, как нам не проиграть. Я… — Гарри приподнял брови, гулко сглатывая. — Я смотрю на них, на самых близких людей, и мне так страшно. Меня преследует чувство, что должно что-то случиться. Что-то… плохое. Ведущее к катастрофе. Он умолк — молчала и Гермиона. Она как никто знала Поттера. И как никто понимала, что подпитывать его тревоги своими — гиблая затея. Не стоит поддакивать, хоть в том и не крылось лжи, не стоит добавлять от себя, что и ведьма чувствует в воздухе подкрадывающееся зловоние. Вместе этого Грейнджер вложила тонкую ладонь в его и чуть сжала ледяные пальцы, привлекая внимание. Они смотрели друг на друга долго, безотрывно — будто безмолвно обменивались сотней слов за пару миллисекунд. На радужках у каждого плескалось понимание, и в груди у каждого плескалось то умиротворение, что возникает лишь в тот момент, когда есть с кем разделить свою тревогу. — Мы будем в порядке, — наконец тихо произнесла Гермиона, сильнее сжимая его руку. Гарри кивнул. Врать во время войны — не преступление, а необходимость. — В случае чего у нас всегда есть твой гениальный мозг. — Кстати о нем. Гермиона разжала хватку и обернулась. Она потянулась назад, и в ночной тишине раздался хруст неразмятой спины и последующее оханье. Грейнджер подхватила сумку за края. Опустила туда руку почти по локоть. И, найдя нужную коробочку, с довольной ухмылкой вытащила. Это был маленький, но трепетно упакованный подарок. Коробка в цветах классического Рождества: глубокий зеленый с алой лентой на перевязок. Гарри переводил неуверенный взгляд с подарка на Гермиону, и с каждым следующим мгновением его лицо становилось все более и более хмурым. — Это тебе, — сказала она, мягко улыбаясь. — Я надеюсь, тебе понравится, и ты перестанешь так хмуриться. — У меня нет подарка тебе. Она легонько поддела его плечом, выбивая улыбку. — Когда ты уже поймешь, что ты мой главный подарок? Гарри взял коробочку и, осторожно развернув упаковку, медленно открыл ее. Он тяжело вздохнул. Внутри лежала маленькая, но красивая подвеска на тонкой цепочке. Медальон был старинным, с изящными узорами на крышке. Будто боясь сломать, Гарри, едва касаясь, подхватил украшение, осторожно открыл его, нажав на середину, и замер. Внутри было две колдографии: одна запечатлела его родителей, Лили и Джеймса Поттеров, улыбающихся и счастливых — та самая, что так долго стояла в рамке у него в комнате; другая же показывала их троих, Гарри, Рона и Гермиону, сделанная в один из редких моментов покоя в Хогвартсе. — Это… это потрясающе, — прошептал Гарри. Голос его оборвался, и если бы не мутные стекла в очках, Грейнджер бы определенно рассмотрела слезы, что вот-вот норовили сорваться с темных ресницы. — Как… где ты нашла медальон? — Это был мой, — сухо улыбнулась Гермиона. — Я решила, что тебе он нужен больше. Как напоминание о том, за что мы боремся. Поттер молчал. Молчала и Грейнджер. Лишь зимний вечер, последний в этом году, завывал свои песни где-то в конце улицы. — Спасибо, — он вдруг притянул ее за плечи, прижимаясь так близко, насколько только было можно. Сдавленный всхлип пришелся на вырвавшееся полушепотом: — Спасибо. Гермиона улыбнулась. Она вдыхала его запах, водя рукой по осеннему пальто. Вдыхала запах детства, беззаботности, необъяснимой любви и абсолютного принятия. Грейнджер не знала, что принесет день следующий за сегодняшним, но почему-то в момент, когда ее ладони вжимались в плечи Поттера, это было последним, что волновало. Это было не совсем обычное, но все же знакомое празднование для всех, кто пировал в гостиной забытого Мерлином дома. С мишурой, сияющими огнями, индейкой и какао. С громким смехом, веселым обсуждением планов и полным игнорированием суровых реалий. Это было уникальное празднование для них двоих — героя, обреченного умереть, и героини, которая никогда не позволит этому свершиться. Это было Рождество Поттера — искаженное страхами, но все еще теплое. Это было Рождество Грейнджер — последнее, что она застанет.
