аномалия

Вода и камень определили его горизонтальную помпезную стилистику. Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония. Сергей Довлатов.

Там, где мой дом, кружат свой пух тополя, тоскливо плывут облака, стареет мой вид из окна…        Если бы у Ивана Гончарова спросили: «Какой город ты ненавидишь всем сердцем?», он бы без колебаний ответил: «Питер», дополняя весомыми аргументами: монотонная серость полуразрушенных «сталинок», вырвиглазные человейники, зловонная грязь дворов, удушающая пыль, убийственная влажность, уродливые заборы, дебилы-таксисты, мерзкий кофе, сосульки-убийцы, бордюры-парадные-бадлоны, неисправные светофоры, пьяное быдло и псевдо-интеллигенты, туристы, облепившие памятники, мосты-реки-каналы и ветрище, что пиздец!        Ваня посмотрел на выцветший двор, на погнутую качель и опустевшую песочницу, мужика, смачно-харкающего под ноги, и на блохастую псину, идущую следом; обреченно закатил глаза, несколько раз ударился лбом о шаткую оконную раму, пытаясь проснуться, но, смирившись с неизбежным, снял зубами защитную пленку с «парламента» и пошарил рукой по облупившемуся подоконнику в поиске спичек. Довыебывался, признал Ваня, крепко затянувшись, и перевел взгляд на подвесные шкафчики, болтающиеся на ржавых гвоздях, выискивая в резном стекле очертания чайных коробок и кофейных банок, не успел толком пожить, а уже в аду.        «Я к припизднутой не поеду! Не имеешь права! Тебя посадят за жестокое обращение с детьми! Сука, блядь!» — сапсан несся вперед, оставляя в дымном тумане красавицу-Москву, в пальцах дрожал потрепанный паспорт и надорванный билет, косые взгляды проводниц дробили затылок, тесный тамбур давил на виски, лямки старого рюкзака — на поникшие плечи; Ваня понял, что немного перегнул: не стоило брать отцовскую машину, не стоило садиться за руль пьяным и ту дуру у клуба с наркотой в сумке подбирать тоже не стоило. Возможно, стоило извиниться? покаяться? перейти из атаки в оборону? Три часа в обезьяннике на Ильинке — нет, ну тут у любого крышу сорвет!        «Кто там, блядь, орет?» — «Гончаровский выблядок». «Тот самый?!» — «Тот самый!»        Тот самый приехал, когда посчитал нужным, выспавшийся, выстиранный, наглаженный, вкусно-пахнущий и со стаканчиком кофе в руке; вошел в отдел, будто на подиум, дополнительно приосанился, расправил плечи и улыбнулся Чеширским котом, выплевывая ядовитое: «довыебывался, сынок?» Именно тогда Ваня понял, что конкретно попал, в тайне надеясь на старые-добрые пятнадцать суток, но отец был беспощаден — «К бабуле в Питер, сейчас же». Лучше, чем Бутырка, хуже, чем пятнашка.        Ваня посмотрел на бывшую коммуналку, на синие стены, на дохлых мошек в плафонах люстры, на обеденный стол и прилипшую к нему сахарницу, на резную вазочку с ирисками кис-кис — их еще выпускают? — и выдохнул дым, сбросив пепел в проржавевшую банку из-под кукурузы. Пиздец, даже пожаловаться некому — отец забрал телефон, заблокировал карточку, выдал два прожиточных наличкой и посоветовал найти работу.        — Личико попроще сделай, — а вот и припизднутая собственной персоной, профессорша филфака в Герцена, выгрызшая каждый метр коммуналки на Жуковского вставными челюстями… или это свои? кайфово, Ваньке материнский забор брекеты три года ровняли, — выиграл лето в Петербурге, а не мешок коровьего навоза, — Виктория Александровна зажгла газовую конфорку, поставила чайник на плиту и две чашки на стол, открыла шкафчик и поочередно приподняла коробки пакетированного чая, — с ромашкой попьешь — улучшишь цвет лица… это же не гепатит?        — Питерская плесень пробралась в ДНК, — Ваня затушил сигарету о стенку банки, прикурил следующую, гипнотизируя взглядом ныряющий в кипяток пакетик, и обреченно вздохнул, изредка поглядывая на бабушку, — окей, неудачная шутка.        — Логично, ты же неудачник, — невозмутимо ответила Виктория, переставляя чашку на подоконник, и, опустившись на стул, с наслаждением отпила из своей, смакуя на языке терпкий бергамот, — безработный, избалованный мажор-тугодум… а знаешь, удивлена, думала, вскроешься на перроне, а ты, подлец, еще дышишь.        — Я здесь вскроюсь, — Ваня, принюхиваясь к ромашке, сделал глоток и коротко поморщился, горчит, — стены кровью залью, полы и даже потолок.        — Клининг давно не роскошь, — Виктория перевела взгляд на пожелтевший от времени потолок, на озерцо ржавчины у вытяжки, на потускневшее окно и брезгливо передернула плечами, — если будешь вскрываться сегодня, постарайся успеть до семи, — она поднялась из-за стола, распрямила ладонью заломы на рубашке, поправила широкий пояс на расклешенных брюках и вышла в коридор, снимая с крючка сумочку и рожок для обуви, — и кружки помыть не забудь; заскучаешь — адрес знаешь.        — Какой адрес?        — Герцена и квартиры, — она вопросительно приподняла бровь, смотря из-за угла на ошарашенного Ваню, и усмехнулась, — ты же не думал, что я здесь живу?        он моргал, часто-часто, будто зацикленный кадр, тер виски и выпускал носом дым, прозревая: в квартире ни одной типичной «бабушкиной» вещи, ни старомодных пальто, ни полки со шляпами и туфлями, три комнаты заперты на ключ, в холодильнике пара банок пива, несколько полупустых пачек соусов, кастрюля с макаронами а-ля по-флотски и давно-подсохшая половинка яблока.        — А здесь кто?        — Мои лучшие студенты, — Виктория подровняла ногой покосившуюся стопку «найков» в фирменных коробках, набросила на плечи тонкий плащ и, улыбнувшись отражению в зеркале, повернула ключ в замке, посмотрев на наручные часы, — пятеро должны приехать через час-полтора, поэтому не порть им настроение нытьем — лучше запрись в комнате.        Лязгом металла закрылась тяжелая дверь, до ушей донесся мелодичный цокот каблуков, Виктория Александровна выпорхнула из парадной, окрыленная и роскошная, отдала честь дворнику и скрылась в темноте арки — мертвая голова, буркнул Ваня, устало забираясь на подоконник, поджал ноги под себя и, поставив локти на разведенные колени, уронил лицо в дрожащие от злости и голода ладони.        Нужно что-то делать, думай-думай-думай!        не думалось: от горечи ромашки хотелось пить, от переизбытка никотина — блевать; вдох-выдох, пальцами по коже головы — приятное давление массажных кругов, ладонями по лицу — пара ударов по впалым щекам, вдох-выдох, задержать дыхание, выдох-вдох.        Ваня опустил стопы на пол, поморщился от тысячи иголок, пронзивших икры, вздрогнул от холода и, закутавшись в растянутый кардиган, добрался до холодильника, ступая строго по местам соединения плитки, как в детстве; он приоткрыл крышку кастрюли, принюхался — макароны пахли сносно, нашел сковороду в духовке, с сомнением посмотрел на газовую плиту и на коробок; балабановщина какая-то, ну ладно, была не была. Семь попыток, семь обугленных спичек и вуаля — можно бесстыдно царапать острием ложки исцарапанное донельзя дно и жрать прямо со сковородки; именно жрать, никак иначе — казалось, с каждой съеденной ложкой он становился голоднее: в ход пошли презираемый кетчунез, остатки соевого соуса, давно-высохший васаби из контейнера, две чашки чая, половина яблока и два кис-киса, спасибо стоматологу — пломбы на месте.        Ваня, довольный и сытый, опустился на стул, прикурил сигарету и, блаженно прикрыв глаза, выпустил несколько дымных колечек, разминая пальцами ноющие от удара лицом о бампер переносицу, скулу и подбородок; гематому еще на перроне отметила Виктория, всучила два «темпалгина», блистер «термопсола», бутылку «святого источника» и пачку влажных салфеток, напомнив, что, помимо коммуналки, с него пятихатка за непредвиденные траты. Семейные ценности, нечего добавить.        Докурив, Ваня пересилил себя и вымыл посуду, вытер руки полотенцем и неприкаянным приведением принялся бродить по длинному коридору, отмечая уродскую расцветку обоев, пыльную ковровую дорожку, раздутые двери с проржавевшими замками в неровных стенах и шкафы-шкафы-шкафы, доверху заполненные коробками со старьем: искусственные цветы, санки, лыжные палки, скейт годов нулевых, банки с, кажется, вишневым компотом и солеными огурцами, отвратительные длинноносые мужские туфли, одинокий валенок, банный веник… барахло, признал Ваня, заглядывая в недра второго шкафа и искренне молясь: только не блядские клопы-тараканы-пауки; повезло — ничего постороннего, помимо приемлемых мелочей: погнутая коробка «менеджера», стопка ленинских трудов в твердом переплете, пюпитр, чехол с кальяном, елка, обвязанная мишурой, глобус времен СССР, ну так — прикольненько.        Ваня так и замер, наполовину погрузившись в шкаф, когда в замке звякнули ключи, послышались мелкие пререкания и особенно-раздраженное: «Блядь, Коро-о-ль, давай резче», произнесенное таким сладко-тягучим голосом, будто за дверью не кто иной, как живая легенда секса по-телефону.        — Крест, не ты один тархуном закинулся на болтах — все ссать хотим, — названный Королем резко распахнул дверь, скинул «найки» и, стянув насквозь мокрую толстовку через голову, влетел в туалет, находу хлопая ладонью по выключателю, — ебальнички закрыли и строимся по-старшинству… блядь, как же заебись.        — Ты бы дверку прикрыл…        — Чтобы о твоих комплексах позаботиться, Ворон? Нашел благородного.        Ворон стянул с плеч легкий двубортный одуванчиковый тренчкот, водрузил его на единственную вешалку, ее — на крючок шкафа и, развязав шнурки, снял и аккуратно поставил на полку крокодиловые полуботинки; повеяло богемой: белая рубашка с кружевным воротником, черные зауженные брюки, чеховское пенсне и глаза мертвецки-голубые, смотрящие четко в распухшую ванькину переносицу.        — Благородный, Вы бы перед тем, как струей по ободку бить и псевдо-остроумием — по вискам, осмотрелись по сторонам, да вспомнили, что квартира с дня сегодняшнего не только наша.        — Блядь, Ворон, не начинай, башка трещит, — мистер «секси-голос», он же Крест, стоял вплотную к туалетной двери, и, не обращая внимание на постороннего, расстегивал шипованный ремень на неприлично-узких джинсах, — а ты — заканчивай, пока я твои фирмовые «найки» не обоссал.        — Угроза?        — Констатация факта, — следом пошла кожанка и пыльные «вансы»; Крест благодарно кивнул, дождавшись смыва, и, войдя в туалет, хлопнул дверью, — там Золото макарохи оставлял, если Викулин внучок не сожрал, погрейте по-братски.        — Сожрал — по глазам видно, — торжественно сообщил Король, пересекая коридор по-касательной, из ванной — в кухню, окидывая Ваню быстрым взглядом, и вытянул пачку «собрания» из заднего кармана джинсов, — наберите Грому — пусть шавуху по пути захватит, у меня симка наебнулась, — голос у него прокурено-сиплый, внешность бесполая: бледное лицо, высокий рост, почти-смертельная худоба, остриженные по плечи темно-русые волосы в творческом беспорядке, крупные глаза, обрамленные пышными ресницами, графично-выразительные брови, длинный ровный нос с заостренным кончиком, а губы, будто из помадной рекламы, припухло-чувственные. — О, пивасик, за-е-бись.        — Господа устали с дороги, — натянуто улыбнувшись сказал Ворон, точечно растирая пальцами ладони и вышагивая по коридору с осанкой не то танцовщика балетной трупы, не то — воздушного гимнаста, — а рыться в чужих вещах — удел отребья, — он вставил ключ в замок, толкнул тяжелую дверь и, подойдя к окну, раздвинул темные шторы и настежь раскрыл створки, жадно вдыхая воздух, — Павел Воронцов, будем знакомы, — точно «балетный», признал Ваня, скользнув взглядом по прибитому к стене и полу станку, и пидор, вероятно. — Дверку прикрой — пидору переодеться надо.        Ваня так и замер, с медным ключиком от шкафа в дрожащих пальцах, осознавая, что его бестактные домыслы были озвучены не только внутренним голосом; взгляд Павла не был раздраженным или разъяренным, напротив — сочувственно-пустым, и от этого становилось от самого себя тошно — лучше бы по ебальнику прописал, уж если фуэте крутит, то и вертуху — запросто. Ваня стыдливо пролепетал извинения, прикрыл дверь, прижался к ней спиной и несколько раз ударился затылком, в слепой надежде стараясь избавиться от этого нового чувства, сжавшего острыми когтями все внутренние органы разом; в груди неприятно зажгло, в легких — острая нехватка воздуха и вся одежда стала какой-то тяжелой и липкой; смирившись с собственным позором, Ваня поплелся в комнату, закрыл дверь на ключ и рухнул лицом в пыльные подушки, причитая под нос: «мудак ты, Гончаров, лучше бы вскрылся, как и обещал».        Минута, десять, полчаса, час — слишком долго для самобичевания, признал Ваня, вырвавшись из плена подушек и продавленного матраса, поднялся на ноги, сцепил пальцы в замок, вскинул руки над головой, потянулся; мерзкое чувство никуда не исчезло, напротив — росло в геометрической прогрессии, он открыл окна, но не почувствовал и толики облегчения — чья-то «шестерка» загазовала пол-двора, вторую половину «завонял» распустившийся тополь — сплюнул вязкую слюну на колотый асфальт, провел ладонями по лицу, вдохнул-выдохнул, крепко зажмурился, не помогает.        Собравшись с мыслями, проанализировав случившееся, решив, что свихнулся окончательно на нервной почве и блядском Питере впридачу, Ваня, натянув на лицо маску дружелюбия, вышел из комнаты, боязливо поглядывая в темную пустоту коридора; замки исчезли с дверей — прекрасно, его отпиздят квинтетом, тоже опыт, между прочим; с каждым неуверенным шагом к кухне, голоса слышались громче и отчетливее: «… а потом проводница и говорит: слыш, расписной, съебался бы ты с глаз моих, коли сладкое еблище дорого» — «пф, сладкое, вы посмотрите на него: глазки хитрой лисицы, улыбка сытого кота, а голос — чисто мед, тоже тошнит, когда насытишься».        — Хуйца сосни, наглая морда… стоп, парлик чей? Золотце, давно на «Night Blue» перешел?        — Это мой, бери, если хочешь, — Ваня неловко мялся в дверном проходе, сцарапывая ногтями кожу с огрубевших костяшек, и боязливо поглядывал исподлобья; теперь, в одном строгом жилете на голое тело, Крест и правда казался «расписным»: под шеей, по линии ключиц, ожерельем сплетались змеи, на плечах восседали скорпионы, по «рукавам», прорываясь через бутоны увядших роз и черепа, будто из кожи появлялись лисы, койоты и немецкие доги, на тыльных сторонах ладоней расправили крылья мертвые головы, на фалангах пальцев — мадагаскарские тараканы и черви вместо колец; все столь-кропотливо-детально, в ярко-черных тонах краски, что получилось выдохнуть только восторженное: «Охуеть»        — Благодарочка, — кивнул Крест, вытянув сигарету из пачки, и, щелкнув зажигалкой, прикрыл глаза, потирая подушечками пальцев воспаленные от недосыпа веки, — так и, давно ли ссылку из Сибири в Петербург перенесли?        — После развала Союза? — предположил улыбчивый парнишка, усыпанный крошечными веснушками и островками родинок на щеках, волосы его, пышные, густые, вьющиеся, отливали золотом. — Антон Золотарев, будем знакомы, — сказал он, устало посмотрев на оставшуюся половину шавермы в жирном от соуса пергаменте, и, повернув голову, кокетливо моргнул сидящему рядом парню, — Гром, будь другом.        — Я не телка — не прокатит, да иди ты в пизду, Золотце, за меня тридцатник завтра побежишь? — еще минута и около сотни раз сомкнутых и разомкнутых ресниц понадобилось для того, чтобы Гром, он же Анар Громов, обреченно вздохнул, принял шаверму и, причитая под нос о несправедливости жизни, начал выдергивать пальцами ненавистную морковку по-корейски. — Твоя там, теплая еще, поэтому садись-рассказывай, за что тебя в «богомерзкий Питер» сослал недалекий Викулин сынок?        Ваня кивнул, опустился на отставленный ногой Короля стул, прощупал пальцами шаверму через пакет и, спешно поблагодарив и за нее, и за вкусные макароны, откусил большой кусок, начиная рассказ, как именно он докатился до жизни такой; на удивление — его слушали, не перебивали, изредка задавали наводящие вопросы, не давили, не лезли в душу, не поддерживали, не судили и точно не осуждали; его слезливо-трагичная история об избалованном, гадящим от скуки, мажоре не тронула только Павла — он, сидя в углу и кухни, и стола, опустив локоть на высокий подоконник, согнув кисть, лениво водил-гладил подушечкой указательного пальца чешуйчатую кожу змеи, изредка тер влажные ресницы и смотрел то в окно, то на всплывающие на экране последнего «айфона» сообщения.        «Может, прогуляться до лавки, после сна? Взять грушевый пуэр и пачку стеариновых свечей в буквоеде, или в Катькин садик сходить — там, говорят, пидоры по сей день собираются» — одного быстрого взгляда, лукаво-изучающего, хватило для того, чтобы Ваня подавился пересушенной курицей и закашлялся, чудом не захлебнувшись ледяным тархуном.        — Сударь, не торопитесь — еды всем хватит, — Павел придвинул блюдце с нарезанным яблоком «RedChief», воткнул нож в дольку и, подняв ее на уровень лица, откусил большую половину, демонстративно проходясь языком по острию лезвия, — благо не в сороковых живем.        И эта первородная помпезность, что искреннее молитв и оргазмов, граничащая со спесивой надменностью, аристократизмом в лице и светским тактом в рассудительном голосе, по неизвестным Ване причинам, делала только хуже, больнее, горче — он спешно кивнул протянувшему стопку салфеток Анару, прокашлялся, сморгнул выступившие слезы, допил холодный тархун из хрустального стакана и медленно выдохнул застрявший на границе кадыка воздух.        — А я, знаете, на старых фотографиях в шкатулке в матушкином доме, выгляжу неприлично-тощим ребенком с потускневшими от времени глазами и веснушками, возможно, это пророчество, возможно, однажды я потускнею и исчезну, возможно, только там, в шкатулке, останусь навсегда?        — Золотце, моя мама́ по шкатулкам рассортировала все непроглоченные зубы, да пряди волос растасовала по ящичкам и сундучкам, — обреченно пробормотал Король, уронив лицо в сложенные на столе руки, и трагично вздохнул, — утопила ключики в Фонтанке и все — пиши пропало… да, чудна́я она у меня или все-таки чуждая? А ты не смейся, Крест, сам предложил «Реликвию» глянуть — теперь барахтайся в грязных водах меланхолии.        — Мне в них неебически-комфортно, — он затушил сигарету в бронзовой пепельнице, аккуратно смахнул салфеткой комья пепла с обнаженной нимфы и, подперев кулаком точенный подбородок, перевел взгляд на всплывающие окошки сообщений. — Ну, где там твой Ковалевский? Топится на острове графини или готовится нас порадовать своим обществом?        — Милый друг, Вам бы рот прополоскать мыльной водой, — Павел поднялся из-за стола, подхватил телефон и блюдце с оставшимися яблочными дольками и натянуто улыбнулся, прощаясь, — я спать — будьте благоразумны и помните: музыка замечательно звучит в наушниках.        — А он… всегда такой странный? — спросил Ваня, собирая комья грязных салфеток в пакет с завитками жирного пергамента; дверь в комнату Павла закрылась несколько минут назад, но никому, почему-то, не хватало смелости развеять гнет тишины. — Не, я без претензий, просто любопытно.        — Всегда, — утвердительно закивал Антон и, закатив глаза на смешки Анара, вытянул тонкую сигарету из пачки «Richmond», со вкусом черного кофе, как гласил вкладыш. — Зря ржете, амбассадоры «Винстóна» и «Кэмела», сладенькие — курить одно удовольствие, — он выпустил дым носом и улыбнулся так сладко-довольно, что к пачке тут же потянулись четыре руки. — Так вот, возвращаясь к Ворону, понимаешь, он такой человек — порой дотошный, порой пиздецки-сложный, порой замкнутый… о, иногда он даже улыбается!        — Спасибо Ковалевскому! — фанатично вскинув руки к потолку взмолился Анар и тепло рассмеялся, когда Крест презренно фыркнул. — Да, хорóш личико кривить, Богдаш, вы соседа по комнате не поделили, а не кисейную барышню, — он отложил давно-остывшую недоеденную шаверму и, дотянувшись до пилота, вставил в розетку вилку чайника, — вон у Золотка подружек, от Калининграда до Владивостока, на любой вкус и цвет — познакомься, приударь, глядишь, и любовь отыщешь.        — Иди ты, — Богдан, повернув голову, окинул взглядом распускающиеся в дворовых клумбах анютины глазки и поморщился, видя, как в арку въезжает наполированная до блеска черная «Чайка», — мда, вспомнишь говно… — Ваня заметил, как дрогнул височно-нижнечелюстной сустав, как выступили желваки на высоких скулах, как натянулись жилы на шее, а ногти, покрытые черным лаком, до кровоподтеков расцарапали ключицу… — ладно, пойду подымлю.        — Богдан!        — Да в пизду, — бросил он через плечо с раздражением, на полминуты исчез в коридоре, пошумел коробками, после чего появился с лямкой кальянного футляра на плече и тут же скрылся за дверью комнаты, — недоступен часа на три — сорян, Золотце.        Антон, не растерявшись, повернулся к Анару, торжественно расправляя руки-крылья для дружеских обнимашек:        — Я же не доставлю неудобства лучшим друзьям, правда? — судя по скептичному выражению лица, точно доставит, понял Ваня, поэтому, набрав побольше воздуха в легкие, предложил: «можешь у меня посидеть». — Видишь, я сегодня нарасхват!        — Бля, рубит, пиздец, — Король потер заспанные глаза, с трудом отлепил усталое лицо от рук и, хрустнув парой позвонков, медленно распрямился. — В рот ебал эти сранные электрички, — опираясь ладонью о стол, поднялся на ноги, хлебнул воды из графина и, дождавшись поворота ключа в замке, заговорщицки подмигнул, — ща, Коваля засосу и пойду спать, ангелом поцелованный, сладко-сладко, — гнусаво-простуженно и при этом театрально произнес он, выбегая в коридор. — Здравствуй, душа моя!        Ваня обернулся через плечо, вопросительно приподнял бровь, для дополнительной устойчивости поставил согнутую в локте руку на спинку стула и подпер щеку ладонью — ничего не видно — стоп, когда он успел стать таким любопытным? — только нарочито-звучные чмоки смешались с перезвоном ключей и бархатистым: «Дмитрий, давайте остановимся, а то дойдем до греха… может, лучше пакеты в кухню отнесем?»        Вадим Ковалевский, к искреннему Ванькиному разочарованию, оказался по-настоящему видным, высоким, статным, фактурным, хорошо-сложенным, обаятельным и по-мужски красивым молодым человеком, его нисколько не портили ни бледность обветренных губ, ни тени усталости под голубыми глазами, ни морщинки от лучезарной улыбки на щеках, ни «дедовская» бледненькая рубашка, большая на несколько размеров, в полоску и с закатанными по локоть рукавами, ни серые брюки с подтяжками тех же «дедовских» времен, ни очки с тонкими стеклами в овальной оправе и железными душками.        Да, подумал Ваня, я даже в лучшем ЦУМовском барахле на его фоне буду казаться пацаном.        Вадим поставил пакеты на стол, пожал руки, представился, подошел к раковине, повернул вентиль, расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке и, набрав холодную воду, прижал ладонь сперва к ноющей после долгой поездки шее, затем к лицу, стирая дворовую пыль. На него смотрели, будто на эстетический кадр маэстро Тарковского, пожалуй, ни одному человеку питерская коммуналка не была настолько к лицу.        — Ребят, продукты разбирайте — баба Нина молоко передала, творог, масло и сметану домашнюю, дед Юра свининой и курицей снабдил, а это не трогать, — сказал Вадим строже, стоило Антоновским пальцам потянуться к горшку с самым настоящим, ярким, вкусно-пахнущим мандарином, — нам с Пашкой в комнату, чтобы каждый день — Новый Год, — он убрал очки в нагрудный карман рубашки, вытер лицо и руки полотенцем, повесил его на крючок и выключил воду, устало прижимаясь плечом к стене. — Антош, чайник поставь, пожалуйста, и земляничное варенье налей в креманку, — он медленно помассировал пульсирующие виски, тепло улыбнулся на восторженно-довольное: «чур, мое!» Анара, вырвавшего из цепких пальцев Димы завернутую в газету вяленую камбалу, и, согласно кивнув, опустился на подставленный Антоном стул.        — Ну, рассказывай, как детишки, как хоспис, как общага?        — Бинты на днях завезли, эластичные — санитарки в восторге, — саркастично ответил Вадим, благодаря за поданный чай с долькой лимона, — детишки вышивать научились и теперь складывают двузначные числа, а общежитие… Дим, ты бы туда и под страхом смерти не зашел, — он расстроенно качнул головой, тоскливо вздохнул и несколько раз сонно моргнул. — Виктория Александровна уборку на семь организовала, — продолжил, рассеянным взглядом скользнув по наручным часам, — справитесь, покажете где и что находится? — они кивнули, Вадим, допив чай, подхватил горшок, наслаждаясь ароматом еще зеленых плодов. — Молодцы, не засиживайтесь и продукты, Антош, хорошо?        — Тоже пойду, — наспех проглотив две ложки варенья, сказал Король, артистично отдав честь, — Гром, догоняй, дай мальчикам безнаказанно посплетничать.        Антон, раскладывающий продукты по холодильным полкам, пожал плечами, обернулся и заговорщицки подмигнул, вот и придумали, как время до клинига убить.