Научный метод

Юджин кажется таким маленьким, если не жужжит, неповоротливо крутясь вокруг как мелкая, назойливая, но очень трудолюбивая пчёлка. Если он не сыпет направо и налево, когда нужно и не нужно (никогда не нужно) фактами из жизни пчёл или разглагольствованиями на тему перспектив их с Энид великой романтической истории. Когда Юджин неподвижно лежит на слишком большой и слишком белой, отвратительно-белой, кровати он маленький и несчастный. Опутанная проводами, как нитями паутины, пчёлка. Уэнсдей любит пауков и завела бы паука обязательно, будь она менее принципиальной и верной памяти настоящих друзей. Юджин никогда не заменит Нерона, никто и никогда не заменит Нерона — Уэнсдей не допустит никого, ни одно живое существо на свете, так же близко, что бы снова не заплакать. Никогда. Это основа её мировоззрения. Точка отсчета и главная заповедь единственной религии, которой она готова следовать. Юджин напоминает Пагсли. Юджин и Пагсли совершенно точно не проживут в этом мире долго, слишком уж они слабые и эмоциональные для мира. Две хаотичные и чуждые организму человечества клетки, мишени для принудительного удаления. Уэнсдей любит пауков, ровно до тех пор, пока те не раскидывают свои липкие сети над храбрыми тупыми пчёлками, своим жужжанием добавляющим в тёмные мысли Уэнсдей приятного шума. Да, она умеет признавать неправоту — иногда шум способен стать приятным. Юджин больше не издаёт никаких звуков, даже дышит за него система искусственной вентиляции лёгких. По сути, Юджин мёртв. Одно слабое короткое замыкание в электрической цепи больницы, дополнительный взрыв в генераторе и… — Энид, нет, — Уэнсдей нет нужды оборачиваться, чтоб заметить летящую к ней с объятиями Энид. Та выглядит ужасно — всё ещё залита краской, глаза тоже покраснели от слёз и кончик носа распух так, словно её пчела ужалила. Пчёлы-пчёлы-пауки, Монстр, прочь с моей дороги. — Нет. Энид печально кивает и безвольно опускает руки вдоль тела, слипшиеся волосы — спасибо, теперь красные, а не кислотно-розовые, понуро липнут к её щекам. За её спиной маячит Аякс, змеи под шапкой встревоженно ворочаются, как будто даже им не терпится убедиться, что Юджин в порядке, насколько это возможно после нападения здоровущей плотоядной твари. Люди такие лицемерные. Хоть изгой, хоть не изгой. В больнице сгрудились, кажется, все, кто при жизни Юджина проходили мимо него, а могли бы — прошли насквозь. Бьянка. Её-то что связывало с Юджином? Заметив взгляд Уэнсдей, она вызывающие щурит серебристо-синие глаза и вздергивает подбородок. Уэнсдей наконец оборачивается, повод появляется: — Где твой парень? Бьянка изумлённо выгибает брови. Люди — бесцеремонные, так и к чему расшаркиваться, раз всё, что требуется узнать Уэнсдей, она уже озвучила? Обойдёмся без практики светского общения и сладких песен сирен. — Пошла бы нахрен, Аддамс, — обходятся без расшаркиваний взаимно. — Лучше следи за своим парнем. Иди, потрись об него ещё немного, только не как на балу, поверь на слово, это было убого. — Обязательно учту твоё мнение, чтобы случайно не поинтересоваться им в следующий раз, — Уэнсдей взмахивает рукой, обрывая Бьянку на полу-слове, точнее половине свистящего вздоха перед гневной тирадой. Набери ещё больше воздуха в грудь и уйди на дно, как хорошая русалочка. Уэнсдей сбегает по больничным ступенькам и морщится, резюмируя: такой ответ мог бы дать кто-то вроде Тайлера. Эмоциональный, подчас слишком эмоциональный и грубоватый парнишка из деревни. Ей следует минимизировать контакты с ним и сконцентрировать внимание на чём-то более важном. Незначительном, по сути, если сравнить со взрывом сверхновой или глобальным истончением озонового слоя. Подумаешь, несколько убийств в Джерико. Тед Банди за ночь уносил больше жизней, чем их Чудовище. На счастье Теда Банди, он не рискнул навредить другу Уэнсдей Аддамс. — Ты! — Вещь замирает на миг и, оценив ситуацию, пытается незаметно заползти за кадку с бархатцами. — Стой на месте, не то засуну под ногти иголки. Из прошлогодней коллекции. Зачем ты позвал Тайлера? Вещь возмущённо выпрямляется и Уэнсдей стискивает поднятые быстро-быстро мелькающие пальцы: — Не тараторь! И не смей напоминать мне, что я сама пошла с ним на бал, хотя нужно было следить за Юджином в оба глаза. Вещь вырывает один палец, чтобы помотать им в воздухе. — Да-да, ты этого не говорил, — Уэнсдей прерывисто вздыхает. — Это я говорю. Я говорю, а ты — молчи. Иди наверх. Проследи за Юджином. А мне нужно кое в чём разобраться. Она не даёт время на ответ, возражения или пожелания удачи в её нелегком деле. Она применяет три дыхательных техники релаксации одновременно и всё равно желание стукнуться головой о стену только крепнет. Стена «Флюгера», мимо которого она пробегает, действительно пробегает как раз отлично подходит для такой возвышенной цели. На кой чёрт она смотрит на тёмную пустую витрину? Хотела ведь не смотреть.

***

— Уэнсдей? Ксавье отступает от двери, позволяя ей войти в сторожку. Коротко щиплет себя за локоть и кривится от лёгкой боли и сильнейшего удивления. Он всё-таки не спит. Хотя, ситуация, признаться, нереальнее многого, а он немало чудного повидал на своём веку. — Что ты здесь делаешь? — Хорошо, что мы разговариваем, — Уэнсдей довольно кивает. — Не придётся извиняться за… — Было бы неплохо извиниться. — За то, что была вынуждена пригласить тебя на бал, чтобы скрыть цель визита или за то, что не стала настаивать на выполнении договора после раскрытия истинных мотивов? — она говорит так деловито, ей не хватает только карандаша и папки с письменным соглашением о совместном посещении школьного мероприятия между Ксавье Т. и Уэнсдей А. — За то, что притащила туда Галпина и… — Тёрлась с ним? — Уэнсдей хмыкает. — Знакомое словечко. Напомню, что ты тоже не тосковал в своей комнате, претензия необоснованна. — Вообще-то, — он ёжится от холода в её взгляде и от того, что Чудовище на его рисунках смотрит на него с тем же равнодушным вниманием, обезличенно. Он даже не тянет на новую жертву или на главного врага, судя по тому, что Уэнсдей пришла к нему без рапиры или парочки гранат. — За то, что продолжила ворковать с ним после моего рассказа. Неужели ты не понимаешь, какой он… — Чтобы ворковать нужно быть голубем, — взгляд её теплеет всего на миг и тут же мертвеет до вежливости. — Меня мало заботят ваши местечковые распри, а если Тайлер тебе так мешает, вызови его на дуэль. — И прекрасная дама подарит мне свой платок? — А ты так уверен в побед… — Уэнсдей осекается. Довольно приятно, оказывается, поставить её в тупик, жаль только, смущает её упоминание Тайлера исключительно. И возможно, молитва по изгнанию бесов. Но этого Ксавье ещё не пробовал. — Мне нужна твоя помощь. — Ты знаешь, я с первого дня был готов тебе… — Здорово, поцелуй меня. — Чт… Что? — Ксавье скорее чувствует, чем слышит свой смешок. — Ясно. Так, не хочу показаться грубым, но, кажется, выгонять тебя входит в дурную привычку, сделай милость, не закрепляй её, держись подальше, пока не решишь… Он делает шаг к двери, она — шаг вглубь комнаты и мягко оплывает на пуфик. Любая другая девушка на её месте выглядела бы вульгарно. Уэнсдей разводит колени, скрещивая ноги в тонких, хрупких лодыжках с грацией балерины. Она прекрасно танцует. Кружева платья стекают на пол. Чёрное, белое, красное — краска в её волосах. Она — ожившая инсталляция на тему похорон. Ксавье, например, воздуха мало как будто он снова в гробу, который неукротимо движется к печи. Его и впрямь бросает в жар. — Что ты опять задумала? — тихо, безнадёжно спрашивает он, идёт к ней. Идёт, разве есть варианты? А он-то, дубина, Бьянку бросил, потому что заподозрил гипноз. — Считай, что я провожу эксперимент, — она запрокидывает голову. Синеватая кожа мерцает как гладь омута под луной. Он и горит, и тонет одновременно. Он определённо по уши влюблён. Или сошёл с ума. В случае с Уэнсдей Аддамс одного без другого не бывает. — А я похож на кролика? — Что, никогда никого не использовал в своих целях? Он вспоминает, как исказилось лицо Бьянки на сегодняшнем балу, когда он неосмотрительно предложил ей помочь друг другу. Без обязательств, по дружбе. Да. Именно так и сказал. — Это что, полиция мгновенной кармы? — он подаёт руку, чтоб помочь ей подняться. — А у тебя проблемы с полицией? — она берёт его ладонь, притягивает ближе. — Брось, считай, проводим научный эксперимент. — Ты Йозеф Менгеле, — он опускает взгляд и качает головой. — В юбке. Потом опускается сам, приседает, аккуратно кладёт ладони на её колени. Ткань встревоженно шебуршит, Уэнсдей машинально отстраняется и этого короткого, едва уловимого движения, ему достаточно, чтоб сбросить наваждение. С тошнотой и печалью, ощутимой, живой где-то там, внутри, справиться сложнее. Он решительно сдвигает колени Уэнсдей и выпрямляется. Ладони жжёт сильнее чем от плюща, крапивы и, он поклясться готов, огня крематория. Иногда — лучше просто молча катиться по конвейерной ленте. — Наука та ещё пакость, Уэнсдей, — он отворачивается и прямо смотрит в насмешливые глазища Чудовища. — Я верю в чудеса.