ветру нравится твой смех

Осколки зеркала крошатся под подошвой. Звон разбитого стекла остаточным эхом рассеивается в тумане в голове, пустая серая рама кажется нелепой насмешкой, кулак саднит, а дыхание перехватывает от восторга. Он наклоняется, медленно, сомнамбулой поднимая большой зазубренный осколок. Острые края впиваются в ладонь, режут по фалангам пальцев. Крови нет — и притупленное чувство боли без видимых её физических признаков поселяет в груди призрак какого-то недовольства. — А чего ещё ты ожидал? Ты не человек, помнишь? Он швыряет осколок прочь, в стену. Смотрит на чистую кожу, похожую на грубый лён, из которого он шьёт куклы — едва заметный росчерк, будто сложили ткань. Слышит на периферии, как бьются остатки зеркала. — Там тебе самое место. И ярость уставшего от бесконечных фокусов сознания слабым ветерком наконец затихает, растворяя воздушные потоки по телу. У него внутри ничего нет — с точки зрения (воспоминание возвращается толчком, сопротивляясь до последнего) человеческой анатомии, как говорил Доктор, приводя максимально понятные аналогии для ограниченного сознания, он пуст, как форма для ковки клинка. Ни сердца, ни лёгких, ни желудка, ни печени. Ему не надо дышать, есть и спать. Если тебя вспороть, наверное, вывалится птичий пух или опилки. Проверим? — Я тебе не по зубам, — бормочет он, усмехаясь в разбросанные отражения собственных — чужих — глаз на полу. Один крупный осколок трещиной словно перечёркивает ему горло. Он наступает на него тоже, кроша без жалости. …наверное, как раз потому что внутри него ограниченная кукольная пустота, там с лихвой хватает места на всё остальное. Удовольствие, гнев, триумф, разочарование, смех, страх — мешаются и циркулируют вместо крови, питая самый плотный клубок вместо мозга. Эмоции делают тебя подобием человека, а не человеком. Хочешь стать человеком — добудь себе сердце. — Это, — фыркает он, захлопывая за собой дверь, — мы уже проходили. Скучно. Он оставит хозяйке постоялого двора мору за разбитое зеркало и растворится в вечерних сумерках за придорожными фонарями, чтобы не прощаться. Это легче, чем объяснять, что из зеркала на него смотрели чужие глаза. Люди в Сумеру такие… простые. Они спрашивают, как его зовут, и им всё равно, какая история стоит за «у меня нет имени». Они во все глаза смотрят на его одежды, но ни слова не говорят о том, что в Сумеру таких тканей нет и не будет. Они узнают, что он обычный бродяга без цели, и даже не интересуются, куда он пойдёт дальше. Они однодневная встреча в его жизни, он — в их. Бартер. Равноценный обмен. Мир можно воспринимать только так, и никак иначе. На какое-то время он задерживается. Рабочие в доках в Порт-Ормосе рассказывают неплохие истории, но большинство из них бредни со счастливым концом. В чаще Апам под дождём можно поймать радугу над деревьями, но вместе с ней всех лесных птиц под собственной шляпой. В деревне Вимара от старших иногда звучат умные мысли, но всё перебивает детский галдёж и запах рыбы. В конечном итоге, таких эпизодов слишком много, и в каждом из них есть своё «но». В нём самом есть одно огромное «но». Поначалу это почти не тревожило. Мимолётные сны, в которых край сознания упорно цеплялся за шуршащий шифон, треск молний и пронзительный смех. Он просыпался с ёкающим животом, чувством, словно падаешь в саму Бездну, пожимал плечами и шёл дальше. Потом появился голос. Сперва далёкий, похожий на звон музыки ветра на крыльце, он нарастал и нарастал каждой ночью, пока однажды он не услышал его ясно и чётко — как если бы говоривший стоял прямо напротив. Но напротив, не считая спрятанной в дупле белки, никого не было. А голос шёл из собственной головы. Тогда они говорили недолго и не особо дружелюбно. Он не испытывал желания философствовать, а голос быстро понял, что его не будут слушать. Поэтому следующим шагом стало разговаривающее отражение.        — Посмотри на себя. Медитируешь под деревьями, как последний бездомный, и делаешь вид, что это цель всей твоей никчёмной жизни. Если он наклонялся к ручью умыть лицо, ловил отражение в зеркале или проходил мимо окон домов — он не только слышал, но и видел. Их было не отличить, на самом-то деле; наверное, в этом и суть буквальных прошлых воплощений. Но он предпочёл считать себя более симпатичной версией. Его взгляд, во всяком случае, не бил молниями наотмашь в грудь, а лицо не хранило на себе отпечаток перманентной брезгливости. — Твои прежние амбиции нравились мне больше. — Мои прежние амбиции привели к тому, что ты разговариваешь со мной из лужи, — отозвался он. Ладонь шлёпнула по водной глади, колыхая заросли рогоза и пуская по воде круги. Превращая некрасивое отражение в плывущую рябь, сглаживая заносчивость. — Отстань. Нам разговаривать не о чем. — Может, это просто тебе не хочется меня слушать. — У тебя было пятьсот лет наговориться. Помогло? Он привыкает. Спросить не у кого, ему и не нужно спрашивать — не нужно чувство долга перед кем-то другим. Люди вешают на себя долги камень за камнем, и рано или поздно эта груда булыжников тянет их на дно, так что — нет, спасибо. Примем за факт, что его прошлая версия злобная, настырная и не даёт покоя, даже стёртая из самой сути этого мира. Примем за факт, что нынешнее перевоплощение она считает не очень удачным. Его мнения никто не спрашивал. Они встречаются, даже если он гонит чужой голос и чужие глаза прочь от себя. Не проходит и дня, чтобы он не услышал очередную занозу из головы, не проходит и ночи, сон в которой будет безнадёжно испорчен звоночками из прошлого. Всегда одни и те же интонации — скучающие, будто ему такими разговорами делают огромное одолжение. Всегда один и тот же взгляд — резкий, исподлобья, будто его презирают от всей (отсутствующей) души. И всегда одно и то же: — Мы с тобой буквально одна личность, так, может, перестанешь делать вид, что способен через себя переступить? Он простодушно пожимает плечами. Силуэт — вспышки тёмно-фиолетового и красного — ткётся из темноты за светом костра. Сегодняшний сон — это иназумская пещера с бушующей снаружи непогодой, и, надо полагать, его прошлое альтер-эго, подпирающее спиной каменную арку входа, просто скучает по родине. Объяснять для себя сложные переплетения мотивов простыми, как дважды два, вещами, становится весело. Особенно если обнаружить, что зачастую именно такой логике люди и следуют. — Чего ты от меня хочешь? — спрашивает он устало, ворочая угли. — Даже во сне не даёшь поспать. Невежливо. — Тебе не надо спать, — фыркают от входа. — Потратил бы время на какие-нибудь более полезные вещи. Смотреть жалко. — Если тебе жалко смотреть на самого себя, можешь сделать мне одолжение и сгинуть наконец. Большой вопрос, кто к кому ещё испытывает больше жалости. Он считает жалость уделом слабаков и трусов, жалость — недостойное чувство, которое можно конвертировать в помощь, а помощь — в выгоду. Всё лучше, чем неплодотворно сидеть и вздыхать, как же так получилось. Но к нему — к этому злому взгляду и надлому в усмешке — жалость ощущается естественно, потому что ни о какой помощи и выгоде речи не идёт. Тут даже посмеяться можно: пытался изменить прошлое, а добился того, что не нравится собственное будущее. — Я и так сгинул, идиот, — за раскатами грома снаружи слышится раздражение, и вся какофония звуков смешивается в набивший оскомину глумливый смех. — Меня нет, ты болтаешь сам с собой. Единственная причина, по которой я вообще здесь стою, — ты всё ещё не можешь принять, что когда-то был мной. Носишься по джунглям и ждёшь, пока кто-то ткнёт тебя носом в очевидную проблему. Угли в костре тихо шипят. За выходом из пещеры бушуют грозы острова Сэйрай, отголосок прошлого, с которым нынешний он не хочет иметь ничего общего. Такие сны отчасти помогают. Когда день за днём и ночь за ночью смотришь на свою точную копию, проще принять, что его глаза — те же самые, которые видели этот остров и эту грозу сто, двести, триста лет назад. — Вся твоя жизнь была очевидной проблемой, — бормочет он, надеясь, что его не услышат и разговор продолжать не придётся. Но такие условности во сне, его общем на две личности сне, никого не волнуют. — Может, именно поэтому я решил от неё избавиться. — А теперь тебе не нравится результат. — Мы уже не узнаем, что мне нравится, а что нет. Я умер. Это всё твои бесплодные догадки. Он качает головой. Что за нелепица. — Вали из моего сна, — приказывает, а не просит. — Лично мне не нравишься ты. Шляпа просто идиотская. Новый смех подхватывается новым раскатом грома. Когда он в следующий раз смотрит на объятое непогодой небо из пещеры, арка входа пуста, а он получает возможность наконец выдохнуть. Теперь это и правда только его сон. В котором тем не менее до сих пор чувствуется чужое присутствие. Оно прорезается на подкорке сознания только потому, что он давно привык к изменениям такой чувствительной материи, как сны. Собственное «я» даёт голове ощущение ровной завесы; его злобный двойник с оглушительным треском рвёт эту завесу на клочки. То, что происходит у костра сейчас, больше похоже на мягкое шуршание пальцами по ткани — будто кто-то из чистого любопытства заглядывает внутрь и топчется на входе. Кто-то чужой, но знакомый. Он закрывает глаза. Зовёт негромко: — Выходи, Буер. Пока я не решил проснуться. — Решить проснуться? — хихикают рядом. — Это что-то новенькое. Если ты так сделаешь, ты должен рассказать мне, как именно. Она сидит прямо напротив, маленький силуэт прячется за мерным огнём костра. Ничуть не меняется с их прошлой встречи в Сурастане — те же большие зелёные глаза, в которых пляшет огонёк воображаемого пламени, и глубокое, вечное знание всех тайн Тейвата в светлой окантовке радужки. Интересно, сколько лет ей нужно, чтобы прибавить в росте хотя бы на дюйм. По меркам Архонтов её теперешнее сознание перестанет считаться ребёнком когда — через пятьсот лет? Через тысячу? — Привет, — здоровается Буер, вытягивая маленькие ладони к костру. Взгляд обегает пещеру, останавливается на грозе у выхода. Ни намёка на страх, обычное детское любопытство. — Уютно у тебя тут. Уголки губ подрагивают в усмешке. — Ожидала от меня ночных кошмаров и чудищ из Бездны? Я бы как следует подготовился, если бы знал о твоём визите. Грубоватое «Зачем пришла?» повисает между их молчанием и углями несказанного падает в костёр. Буер беззаботно болтает ногами, сидя на поваленном бревне. Интересно, зачем здесь второе — его прошлое воплощение, в чьё воспоминание затащило его на этот раз, вряд ли рассчитывало на компанию. — Тебя тяжело застать спящим, — жалуется Буер со вздохом. — Не люблю приходить к людям в сны, они там никогда не будут теми, кто есть на самом деле. Но искать тебя наяву сложнее. Я просто… хотела заглянуть. Убедиться, что ты в порядке. Громовой раскат сотрясает потолок пещеры над их головами. Буер даже не косит взгляд, продолжает смотреть своими большими глазами прямо в изнанку его души. Которая пресно хмыкает на такие попытки: — Что ж, сегодня без радуги и цветочных лугов, у моего альтер-эго деструктивный настрой. Загляни через пару дней, вдруг повезёт больше. — У тебя лицо мягче. Тебе не идёт тратить дерзости впустую. Он пфыкает, не удостаивая Буер ответом. Она убийственно честна, и убийственная честность когда-нибудь её погубит. Но всё же Архонт, способный пережить прямую конфронтацию с Доктором и косвенно несущий ответственность за его ментальную нестабильность, заслуживает хотя бы малую толику уважения. Только поэтому он её не прогоняет. Только поэтому он разрушает треск костра и грохот грома тихим: — Допустим, я захочу спросить… — Я знаю. Нет, — в глазах Буер мелькает что-то похожее на мимолётное сожаление. Она хорошо это скрывает, не желая злить его человеческой слабостью, но всё равно ведь заметно. — Нет, это полностью твоё сознание, я не ощущаю в твоей голове чужого присутствия. Ирминсуль стёр прошлого тебя без шанса на восстановление — всё, что ты видишь и ощущаешь, хранится только у тебя в голове. И нет, — она вдруг улыбается, — я не создавала злого клона, чтобы тебя помучить. Это неэтично. Хочется посмеяться, но смех будет звучать в этой натянутой тишине слишком нелепо. Знал он однажды человека, который на многие вещи тоже говаривал, что они неэтичны, а потом брал и делал их. К счастью, этот человек больше не знает его в лицо. В отличие от Буер. — Я не успел даже предположить, а ты сделала всю работу за меня. Буер мягко, извинительно пожимает плечами. — Я случайно. Когда проникаешь в сон, лучше отгородиться от ненужных мыслей, чтобы не превратить сон в клубок из обрывочных воспоминаний и тревог. К сожалению, твои тревоги слишком громкие, у меня… не получается их игнорировать. — Сразу видно, что у людей тебе ещё учиться и учиться, — усмехается он ломко. — У них есть замечательная склонность к игнорированию чужих проблем. Хороший урок. Буер фыркает, складывая руки на груди. У неё получается так просто и непринуждённо, будто он показал и спрятал конфету, а не оскорбил тысячелетнее божество. — Перестань язвить. Я знаю, что тебе не хочется. — Сказал же: у моего альтер-эго сегодня… — …деструктивный настрой, помню. Но я пытаюсь помочь. — Зачем? Взгляд Буер так и говорит, что сейчас их диалог отмотается на пару реплик назад и начнётся заново — с того момента, где поучиться у людей предложат ему. Но акты помощи — незнакомый язык даже после стольких недель? месяцев? странствий по городам и деревушкам. Горькая мысль вертится в самом центре клубка: сразу видно отпечаток прошлой личности, служившей среди Фатуи. Язык сделок и торгов воспринимать куда проще. — Мой долг как Архонта, — наконец улыбается Буер, — помогать всем жителям Сумеру. С определённой точки зрения ты был рождён в Сумеру. Нравится тебе это или нет, ты мой подопечный… — Умоляю, это притянуто за уши. — …и я хочу, чтобы ты наконец разобрался с собственным прошлым, — в глазах Буер прорезается что-то острое, как стебли молодой и крепкой травы. — Твоё сознание сейчас нестабильно, оно разрывается между жизнью, которой у тебя в записях истории никогда не было, и жизнью, которой ты пытаешься жить сейчас. Если первое победит… словом, не стану скрывать, мне самой будет безопаснее знать, что ты пришёл к какому-то консенсусу со своим, — она показывает пальцами кавычки, — «альтер-эго». Вот теперь он усмехается не таясь. — Наконец-то ты говоришь на языке, который я понимаю. И в чём заключается твой акт бескорыстного спасения Сумеру от повторения истории? Буер смотрит в костёр. Взвешивает свои громкие честные мысли, пока он слушает грозу за пределами пещеры и задумывается о том, что, возможно, спать ему действительно больше не стоит. Хотя бы не в пределах влияния божества, способного проникать в эти сны. — У меня нет наготове плана, — вдруг говорит Буер тихо, так, что за треском огня её почти не слышно, — и я всё ещё не до конца понимаю суть некоторых эмоциональных конфликтов. — Никакой волшебной пилюли? — хмыкает он разочарованно. — Ну надо же, какая жалость. — Но я знаю кое-кого, — Буер поднимает голову, глаза озаряются искренней радостью, — кто видел больше меня. И кто повлияет на тебя точно лучше Архонта по той простой причине, что когда-то ты считал его достойным. Почти равным себе. Ей нет нужды называть имя: образ возникает в голове, смазанная дымка, обретающая чёткие контуры. Сведённые брови, закоренелое недоверие в глазах и раздражающе мягкий баритон, которым прошлому ему высказывались сотни и тысячи «я тебе не доверяю». Он смеётся, полноценно и громко, и эхо пещеры подхватывает его смех, разнося по самым дальним и тёмным её уголкам. Абсурдная комедия. Заведомо провальный план. Ноль из десяти, даже минус один с учётом того, что это говорит не кто-нибудь, а богиня. Богиня мудрости. — О, Буер… серьёзно? Оставь Итера в покое. У него, да и у меня есть дела поважнее задушевных разговоров о природе зла и перерождениях. Буер сердито хмурится. — Он первый мудрец. И он не отказывает в помощи. — И его это когда-нибудь тоже сведёт в могилу, — хохочет он. — Но, должен признать, мне нравится, когда ты показываешь истинное лицо. — С тобой только так и можно разговаривать, — бурчит Буер. Она вдруг поднимается на ноги, и появляется ощущение, что завесу между сном и реальностью вновь осторожно отодвигают в сторону. — Я скажу ему. Пусть найдёт тебя наяву. — Ну уж нет, — шипит он, меча из глаз вместо молний потревоженную злость. — Не смей втягивать в мои проблемы и его тоже! Буер улыбается: — Я уже сказала, почему это не только твоя проблема. Если тебе нужно мнение ребёнка, а не Архонта, то тебе не помешал бы друг. — Мне не нужно ничьё мнение. И друзья не нужны, — он задирает подбородок, пфыкает. Буер, одной ногой на пороге реальности, продолжает смотреть на него так, будто из них двоих ребёнок здесь не она. — Ты не можешь связать меня с Итером через сон. Мне ничего не стоит сделать так, чтобы наяву он меня тоже не нашёл. — О, я верю в его энтузиазм, — хихикает Буер. — У Итера удивительный талант искать тех, кто не очень хочет, чтобы его нашли. — Буер!.. — До встречи, Странник. И она покидает его сон так же внезапно, как появляется. Завеса мерно колышется за её спиной, а потом успокаивается, стелется складками, оставляя его наедине с костром и тихой злостью. Он рассекает ладонью воздух, угольки расшвыриваются по всей пещере, шипя и тлея в темноте. Лицо калёным железом выжигается на подкорке спящего сознания, вся злость сосредотачивается в чешущихся кулаках и клокочущем горле. И он даже не может объяснить себе её природу. Буер, Бездна забери её вместе с её мудростью, кое в чём права. У Итера удивительный талант появляться там, где назревают проблемы. И если нынешний он являет собой проблему, Итер объявится на горизонте рано или поздно — с посредничеством Буер или без него. И его желание причинять помощь вызывает усталый зубовный скрежет. Он не вписывается в концепцию долга так же, как в этот мир целиком. В злости на Итера есть только один плюс — его сознание слишком занято, чтобы место в нём осталось на ещё одну целенаправленную вспышку гнева. И этой ночью у костра больше никто не объявляется, а утомившая гроза наконец затихает. Следующие несколько дней отражения в зеркалах, будто обидевшись на комментарий о шляпе, с ним не разговаривают, а вода в ручьях показывает его собственную усмешку вместо острой и чужеродной. Следующие несколько дней он пытается придумать, что делать со своей новой проблемой. Бежать от проблем — такой же удел слабаков и трусов, как жалость. Но он не любит быть кому-то должен. Не любит навязанную заботу и не любит навязанную дружбу, потому что концепт дружбы насквозь фальшивый, как, вероятно, небо над его головой. Каждый раз, когда рядом появляется Итер, он умудряется выкидывать что-то из ряда вон. Ломать ему все планы, переворачивать существование с ног на голову, задавать вопросы, на которые ему нечего отвечать. А если быть до конца откровенным хотя бы с самим собой — прошлое «я» молчит, но упрямо подкидывает воспоминание за воспоминанием. И пусть он, нынешний он, не имеет к этим воспоминаниям никакого отношения, нельзя отрицать очевидное. Их знакомство не задалось, а развитие их отношений покатилось к чертям. Они всегда были по разные стороны баррикад. Странно что-то менять. Воспринимать Итера как врага проще, но не получается. Понять его мотивы уже сложнее. В конечном итоге всё сводится к тому, что он так или иначе ему должен. Поэтому единственное, в чём он себе не отказывает, — это в удовольствии оставить Итеру возможность поискать его самостоятельно. Раз уж у него такой невероятный талант искать тех, кто не очень хочет, чтобы его нашли. И Итер его не разочаровывает. Первым, что он ему говорит, становится усталое: — Ты явно не старался облегчить мне задачу. Они встречаются на каком-то безымянном лугу, который утопает в зелени и сумерских розах. Роз много, они тошнотворно пахнут, и он как раз подумывал поискать себе ночлег получше, но ветер распоряжается иначе. С тех пор как это фальшивое небо до него снизошло, он в целом стал лучше понимать ветер. В том, чтобы его слушать, есть какое-то медитативное удовольствие — было до тех пор, пока его грубо не прервали. — Я старался её усложнить, — он оборачивается через плечо. — Где твоя летающая пискля? Она обещала мне прозвище. — Нашла дерево с сочными закатниками в долине и правильно расставила приоритеты. Мне показалось, что тебе будет легче разговаривать со мной… без очередного имени. У тебя их было слишком много. Итер улыбается. Искренне, насколько можно судить по ямочкам на щеках и огоньку в глазах — он даже склоняет голову к плечу, чтобы рассмотреть получше. Итер редко улыбается, глядя на него. На самом деле ни одно из воспоминаний, случившихся до его перерождения, не хранит в себе его улыбку. Не то чтобы большое упущение. Просто становится интересно, о чём он думает в такие моменты. — Давай сразу обозначим границы, — предлагает он, гоняя ветер по кругу. — Мне не будет легче с тобой разговаривать. Мне вообще не хочется разговаривать. Буер прислала тебя помочь? Ты поможешь, если уйдёшь. Это так весело — смотреть на ветер. Мановением руки рождается лёгкий поток, едва шевелящий лепестки роз на лугу, а сжатым кулаком можно рассечь воздух так, что стебель переломится пополам. С людьми то же самое — приложи достаточно силы, и они сломаются. С людьми, но не с Итером. Тот лишь смеётся так, будто ему зачитали анекдот про самого грязного слайма. — Ей самой больше нравится Нахида, — сообщает Итер, без спросу усаживаясь рядом. Его смех похож на музыку ветра, ту самую, которая осталась в павильоне его — чужих — воспоминаний. Его лицо кажется солнечным бликом на периферии взгляда. — Сказать честно, мне тоже слишком странно с тобой задушевно болтать. Как только я пойму, что ты в порядке, я отправлюсь дальше. — Что, ещё остались места на карте, в которых ты не завоевал всенародную любовь и величайшие титулы? — поддевает он сухо. — Спасибо, что не оставляешь меня в покое, ты хороший и всё такое. Иди уже. — Если бы всё было так просто. Итер не горит желанием пояснять, а он — желанием спрашивать. Они так и сидят молча, пока ветер гуляет по лугу, бесцельно подхватывая лепестки. Когда он осторожно косится, Итер как раз прослеживает один взглядом — вверх и к сумеречному небу, теряя фиолетовую кляксу на фоне тёмных разводов. У него забавное лицо. Такое гладкое и умиротворённое, будто он не сидит бок о бок с человеком… куклой, которая в прошлой жизни несколько раз пыталась его убить. Он прислушивается к сердцебиению Итера, позволяет ветру обволочь всё его тело — из чистого любопытства, чтобы понять, стоит ли его бесцельное проживание от рассвета до заката одного наполненного смыслом разговора. Сердце бьётся ровно; ветер, подхватывая светлые волосы, приносит в ответ абсолютное спокойствие. Итер вдруг усмехается: — Если хочешь знать, о чём я думаю, можешь просто спросить. Я честно отвечу, что ты до сих пор меня напрягаешь. Он роняет ладонь, утомлённый и раздражённый его простотой. Он не знает, как к нему относиться, когда одна часть него пытается сделать из Итера врага, а другая видит его второй раз в жизни. Тихий штиль, в одно мгновение превращающийся в яростный шторм, грудью бросаясь на защиту какой-то своей справедливости и мнимого добра, загадка в солнечной обёртке — вот что такое Итер. — Не то чтобы я тебя виню. На твоём месте я бы вёл себя точно так же. — Но не ведёшь, — подмечает Итер с улыбкой. — Мы с тобой уже сражались, и я всё ещё жду, что ты снова выкинешь какой-нибудь фокус. А ты нет. Тебе просто не нравится моя компания. — О, только не принимай это на свой счёт. Мне не нравится ничья компания. — И тем не менее. Где ты раздобыл такую проницательность, Итер? В каком из миров под ложным или настоящим небом научился совать свою руку помощи в любое чистое зло? — Ты смотришь на меня и видишь лицо старого врага, — он пожимает плечами. Заполненные эмоциями опилки вместо внутренностей откликаются равнодушием: он констатирует факт, а не принимает его близко к сердцу. Сердца у него всё равно нет. — Я смотрю на тебя и вижу дурака, который не смог убить противника после победы. Поэтому я не жду от тебя подвоха. — Значит, ты предпочёл бы умереть? Итер смотрит ему прямо в глаза — взгляд чувствуется льняной кожей, лёгкий вопрос для младшей школы срывается так непринуждённо, будто о погоде спрашивает. В нём нет никакого желания смотреть Итеру в глаза, поднимать темы, на которые у него нет заготовленного ответа, — тоже. Фатуи вроде как учат не вступать в заранее проигранные схватки, а они вроде как раз за разом пропускают эти уроки. И он среди них особой покладистостью тоже вроде как не отличался. — Полагаю, моя прошлая версия рассчитывала на смерть. Тебя устроит такой ответ? — Ты полагаешь, — повторяет Итер. — У меня есть доступ к воспоминаниям, а не к планам на будущее. Как видишь, — он потягивается, и бледные травинки издевательски щекочут ноги, — в мои планы смерть пока не входит. Но если ты продолжишь меня донимать, я задумаюсь. — А что тогда входит? Он всё-таки смотрит Итеру в лицо — малодушно надеясь, что закатанные глаза и дёрнувшиеся в ухмылке уголки губ скажут всё за себя. Но Итер просто смотрит, прямо, честно, открыто, будто ждёт самого трогательного ответа в своей жизни, после которого они обязательно станут друзьями до гроба. Что за тенденция собирать себе друзей по всему миру. Ему за эту компанию дают какие-то коллекционные карточки, или в чём ценность такого абсурдного мероприятия? — Вот об этом, — усмехается он, — я и говорил. Если Итер всю жизнь сталкивается с тем, что под влиянием его грустных глаз и простодушной улыбки каждый встречный начнёт вываливать все свои проблемы, он собирается стать в этой жизни первым серьёзным исключением. Фокусы с мирной беседой на нём не сработают. У него есть дела поинтереснее. Например, выяснить, сколько раз потребуется шевельнуть пальцами, чтобы на цветах с этого луга не осталось ни единого лепестка. — Знаешь, — говорит вдруг Итер, когда по травяному морю проходит шевеление, подхватывая в воздух цветы и листья, — сумерские розы на этом лугу уникальны. Они вырастают, только если им сыграть на лире правильные ноты. Он хохочет, позволяя ветру закружить целый миниатюрный смерч. — Ты даже к сумерским розам приложил руку? Почему я не удивлён? — Прекрати, — жалуется Итер, сводя брови в оттенке досады. — Если я набреду в лесу на белку, она расскажет мне, как ты спас её дупло от злой силы? В следующем ручье чистая вода тоже будет течь благодаря тебе? — Я передумал. Не буду с тобой разговаривать. — Мне это и нужно. Счастливо оставаться! Итер как будто бы даже порывается подняться на ноги — трава мягко пружинит, ветер колышется, подхватывая короткие пряди у лица. Но в последний момент почему-то передумывает. Отвёрнутое лицо чувствует на себе его задумчивый взгляд. — До того как к тебе вернулись воспоминания, — говорит Итер непонятно с какой целью, — ты казался мне практически идеальной версией самого себя. Бессильно разжатый кулак заставляет лепестки неровной, печальной кучкой спланировать в траву. В сознании ответным рефлексом на укол вспыхивает раздражение, брови хмурятся, наружу вырывается грубоватое: — Так, может, тогда и надо было оставить меня в покое, а не тащить на встречу с Архонтом? Если ты не заметил, — он разворачивается к Итеру, сверлящий комок злобы при виде его ни разу не злобного лица начинает ворочаться в груди с удвоенной силой, — я не кричал по всей округе, что хочу таких воспоминаний. Итер моргает. Надо же, теперь ему как будто неловко. — Ты сам согласился. — После того как уже узнал, что натворил дел, — приходится побороть желание показать ему язык, слова бурным потоком желчи лезут наружу сами, как сквозь прорванную плотину. — Конечно, спасибо огромное. От правды убегают слабаки и трусы, я похож на слабака или труса? Тебе так сильно хотелось меня починить, добавить в копилку своих достижений перевоспитание последнего засранца, что ты и не заметил, когда конечная цель уже была исполнена, да? Ты не умеешь вовремя останавливаться. Если кому-то из нас и нужна помощь, — он отворачивается, потому что ухмылка превращается в дикую, а глотку распирает смех, — так это тебе с твоим комплексом спасителя. А я — замечательно — разберусь — сам. Ближайший к нему стебель гнётся и ломается под порывом ветра. Он даже не пытается контролировать силу — рука просто рассекает воздух, ведомая вспышкой гнева, и даже не разберёшь, на кого. А в результате дурацкая роза отлетает в траву и мнётся, катится по земле, рассыпая по пути все свои лепестки, пока не остаётся пустым венчиком без намёка на жизнь. Кажется, чтобы её починить, Итеру придётся сыграть ей на лире. Пусть попробует — это проще, чем чинить сломанные куклы. Особенно те, которые… — Прости. …сломал сам. — Что ты сказал? Он медленно поворачивается, брови исчезают за нависшими прядями. Итер сжимает губы, на скулах на контрасте с обычными ямочками играют желваки, но повторяет он тихо и фатально: — Прости. Возможно, мне… действительно стоило позволить тебе жить своей жизнью. Не вмешиваться. Не так просто поверить, что вчерашнее божество может спокойно собирать закатники и даже, — его губы вдруг трогает улыбка, — не планировать кого-то ими отравить. Эту улыбку хочется стереть — желательно кулаком, но желчными словами тоже сойдёт. Да что с тобой, Архонты тебя забери, не так. — Рад, что мы это выяснили, — он устало закатывает глаза. — Ты получил себе достижение в коллекцию великих подвигов, я — груду ненужных воспоминаний о том, каким был засранцем. — В этом твоя проблема, да? Он подпирает щёку рукой. Хмыкает вызывающе, борясь с пафосным желанием поаплодировать. Каким-то невероятным образом, пробиваясь сквозь стены из нежелания и раздражения, Итер всё равно подбирается к самой сути своего появления здесь. К его проблеме. — Ты всё ещё считаешь себя злом, — тихо, неумолимо продолжает Итер. — Ты столько раз делал из себя чистый лист и всё равно шёл по накатанной, что думаешь, будто и этот раз ничего не изменит. Ждёшь, пока твоё прошлое само с тобой заговорит. Горькая усмешка лезет на губы. — Оно уже со мной разговаривает. Каждый чёртов день из каждого отражения. Иногда мне кажется, что его голос — это мой собственный, а иногда мы говорим в унисон. Иногда то, что я говорю тебе, принадлежит ему, а иногда я смотрю на тебя чужими глазами. Иногда ты, Итер, бесишь до белого каления, и это не имеет ничего общего с моей настоящей жизнью. Просто ты бесил меня и раньше, так почему бы не поддаться закономерной тенденции. Вроде как я не он, и всё же у нас одно тело, одни мысли и одна история на двоих. Вроде как прошлое не равно настоящее, и всё же настоящее вытекает из прошлого. Вроде как в таком случае мне положено быть злодеем. И это — да. Это — проблема. — Наверное, непросто, — говорит Итер, и из голоса на каждом слове сочится щедро выжатая грусть, — когда столько воспоминаний разом проникают в голову. Нахида руководствовалась своими принципами, она могла этого не предусмотреть, но я должен был догадаться, — и поднимает голову, плечо дёргается так, будто он силой удерживает ладонь от того, чтобы не дотронуться. — Мне жа… — Оставь свою жалость на розы и белок, — он утомлённо щурится. — Я в ней не нуждаюсь. — Кто из вас сейчас это говорит? — Оба. Ты бесишь обоих. — Надо же, — Итер слабо усмехается, — вот это уже похоже на достижение, — и вдруг ни с того ни с сего роняет: — Знаешь, ты можешь считать себя чистым злом сколько угодно. До тех пор, пока ты не делаешь ничего злого, ты таким не являешься. Это просто. Он кривит губы: — В твоём уютном справедливом мире. Конечно. Итер мягко поводит плечами, как одолжение делает — соглашайся или нет, твоё право. И улыбается снова, до простого-раздражающего наивно: — В моём уютном справедливом мире я несколько раз совершил ошибку, потому что принял за зло то, что выглядело как зло и было злом в моей голове. Это относительное понятие, знаешь? — и потягивается, падая спиной в траву. И улыбаясь уже небу, на котором загораются первые звёзды, продолжает мерно рассказывать: — Однажды я напал на Фатуи, который не нападал на меня. Чуть не убил его, а оказалось, что он просто собирал ягоды. На этот эффект Итер явно и рассчитывал, но он ничего не может с собой поделать — безмятежный вид и простота сказанного заставляют усмехнуться. Заставляют в клубке из досады и усталости появиться тонкую ниточку нелепого желания улыбнуться в ответ. — Или, например, — продолжает Итер вдохновлённо, — я разнёс целый отряд похитителей сокровищ, которые оказались миллелитами под прикрытием. Или в Разломе я встретил корпус Фатуи — они не хотели со мной драться, у них просто подходили к концу припасы… Историй у Итера хватает до восхода луны на далёком, укрытом тропическими листьями горизонте. Он лежит посреди луга, отмахиваясь от щекочущих лицо травинок, путая волосы в цветочных лепестках, рассказывает и рассказывает — и даже не смотрит, чтобы убедиться, что его слушают. Но он всё равно слушает. Давит раздражение голосом, который не окажется его собственным. Глушит яростные порывы ветра солнечными улыбками и ямочками на щеках, которые делают Итера ещё больше похожим на ребёнка с тёмными секретами в голове. И всего раз замечает, как в его глазах прорезается что-то неспокойное. Раз, когда Итер тихо говорит: — …но, наверное, самый большой диссонанс у меня вызвала Люмин. Сначала он не сопоставляет факты. Имя вертится на самом кончике языка, досадливо подброшенное глумливой памятью, но Итер говорит дальше, подтверждая смутную догадку: — Моя сестра. Мы с ней однажды… встретились. На его лбу лежит лепесток сумерской розы, но он не обращает на него никакого внимания. Его лицо сквозь стебли травы кажется серьёзным и почти траурным — непохожим ни на одно из тех лиц, которые хранит в себе его память. Ни злобы, ни спокойствия, ни радости. Только боль, та боль, когда прижимаешь к себе остатки чего-то давно дорогого твоему сердцу. Он помнит это лицо. Помнит в собственной голове. — Так ты её ищешь, — переспрашивает он из праздного любопытства, — или всё-таки нашёл? Итер невесело улыбается. — Скорее я ищу… информацию о ней. О том пути, который она прошла. У нас вышло не самое трогательное воссоединение, и чем больше я об этом думаю, тем запутаннее это становится. Тогда она, человек, которому я доверяю безоговорочно, показалась мне… другой. — Злой, — кивает он. Все истории Итера за то время, что он собирает лицом траву и звёздный блеск, делят людей на две категории — «добрые» и «злые». Эта не должна стать исключением, и Итер её исключением не делает. — Если тебе так угодно. Да, она показалась мне злой. Возможно — он готов признать это краем сознания — грустные глаза Итера всё-таки оказывают необходимый эффект. По крайней мере, посмеяться над дурацкой целью желания не возникает. И над иронией фальшивой судьбы тоже. Получается даже облечь в слова будничное: — Ну, согласно моей информации, она пришла из Каэнри’ах. Видела, как мир буквально обрушился им на головы. Я склонен предположить, что на терапию это приключение не походило. Во взгляде Итера — надломленное удивление пополам с недоверием. — Ты пытаешься меня поддержать? — Объясняю следствие причинами. Не обольщайся, — он глухо фыркает, отворачивает голову. Для живущего без особых стремлений ему слишком хочется растянуться в траве рядом. — Если твоя сестра была в Каэнри’ах во время бедствия — жаль тебя разочаровывать, но прежней она не станет. На одного иноземца с комплексом спасителя меньше, хочет добавить, но лишь качает головой. Грустные глаза Итера — пытка. Слишком грустные глаза Итера — пытка хуже смерти. — Я сказал это не для того, чтобы ты бросился меня утешать… — Больно оно мне надо. Я даже не пытался. — …но всё равно спасибо, — твёрдо заканчивает Итер. Тянет закатить глаза, но уже не получается. — Ты воспринимаешь только безоговорочное добро и безоговорочное зло. Я рассказал тебе о случаях, когда видел эти оговорки. Он неопределённо поводит ладонью в воздухе. — Тот Фатуи, который собирал ягоды, потом, скорее всего, отправился дальше творить злые дела под командованием злого Предвестника. — Может быть. Но ты всё равно неверно уловил суть. Отпуская ветер с ладоней и плюя на свои великие стремления, он с глухим смехом падает спиной в траву. Звёзды подмигивают с ночного неба, а поворачивая голову, он видит и солнце — Итер улыбается, словно вместо злейшего врага рядом лежит глупая кукла. Возможно, так оно и есть. — У тебя может быть его лицо, его голос и его воспоминания, — говорит Итер тихо, — в конечном итоге, ты сам выбираешь, как жить дальше. И ты выбрал. Вот и всё. Лепестки цветов колышутся от нового смешка. — Я выбрал собирать ягоды? — Ты выбрал быть лучше. Это радикальное решение. Неудивительно, что какой-то твоей части оно не понравится. Он фыркает, снова упираясь глазами в небо. Привычный пейзаж стольких дней и недель пустых скитаний и разговоров с самим собой, фальшивый, как и вся его нынешняя жизнь. По-своему красивый, так уж и быть, но иллюзии положено быть красивой. Если она не притягивает взгляд — это плохая иллюзия. — Сомневаюсь, что ты можешь понять, каково это, — бормочет он пусто, — когда голову разрывает на куски. Не говори так просто, пока не узнаешь сам. Какой-то частью сознания он всё ещё надеется, что укол придётся Итеру по самой чувствительной точке, что он разозлится, что покажет наконец привычное раздражение вместо ставящего в тупик спокойствия. Недоверие и пассивная агрессия Итера — понятные эмоции, кристально ясно, как с ними стоит работать. А что делать, когда Итер печально улыбается: — Именно поэтому я здесь. …он не знает. — Быстрый тест, — предлагает Итер в затянувшейся, потерянной паузе. — Расставим всё по местам. Если бы ты знал, что будешь метаться и сомневаться, если бы чётко представлял, что твоё прошлое ещё долго не даст тебе покоя… Если бы ты знал, что так будет, согласился бы восстановить воспоминания? Итер задавал ему много вопросов, но этот оказывается самым простым. — Да, — отвечает он без колебаний. — Они всё равно принадлежат мне. История, которую нужно знать, чтобы не совершить те же тупые ошибки. И… Он осекается: Итер поддевает его по носу вырванной травинкой. И смеётся так довольно, будто это удивлённое лицо заменяет ему все лучшие шутки Тейвата. Всё-таки у него приятный смех. Если опустить грубое нарушение личного пространства. — Вот тебе и правильный ответ. Не за что. Он фыркает, поворачивается к Итеру спиной. — Не уверен, что ты понял, что я имею в виду. — Нет, я понял. Ты делаешь верные выводы, этого уже достаточно, чтобы не считать себя чистым злом. — Я посоветуюсь со своим альтер-эго, — ровно сообщает он траве, — мы соберём консилиум мнений и сами решим, зло я или нет. Ты не приглашён, ты мне не нравишься. — Разве? Но я ещё жив. Хорошее достижение в твою копилку для начала, — Итер вдруг хлопает его по плечу — короткое прикосновение, посылающее отвратительное тёплое чувство по всему телу. А потом чувствуется, как шевелится и мнётся трава, когда Итер усаживается и подбирает под себя ноги. — Ты… собираешься спать прямо здесь? — Я кукла. Мне всё равно, где спать. Итер, по его тишине читается, колеблется. С его лёгким настроем не поймёшь, что он выкинет в следующую секунду — улыбнётся, показывая ямочки на щеках, заведёт долгую историю про ягоды или попытается снова до него дотронуться. Но ни один из этих сценариев не вызывает в груди знакомую досаду. Итера можно… принять. На грани и со скрипом, но категоричную оценку его раздражения стоит пересмотреть. — Начни с заботы о себе, — советует Итер, поднимаясь на ноги, — забота о других как-нибудь подтянется. — Уже уходишь? — Наконец-то, не правда ли? — а вот теперь Итер смеётся. Звонко, так, что ветер подхватывает и разносит по лугу переливы — он не уверен насчёт самого себя, но ветру смех Итера определённо нравится. — Я не могу одним разговором помочь тебе принять последние пятьсот лет. Просто те, кто не знает, не обязаны знать, а Нахида не до конца понимает, что с тобой происходит. Он поворачивается, усаживается на локтях, отбиваясь от назойливых цветочных лепестков. Ему нужно смотреть Итеру в глаза, когда он задаст свой вопрос. — Тебе тоже будет спокойнее, если я честно пообещаю больше не пытаться устроить войну Архонтов? Или захватить мир, или стать новым богом, или… чего вы с Буер от меня ждёте. — Мы не ждём, — возражает Итер моментально, но вспышка в глазах и секундное сомнение выдают с головой. С губ срывается разочарованное хмыканье: конечно, на какую ещё честность ему стоило бы рассчитывать. — Я… хорошо, это в том числе. — Так я и думал. — Но я видел твою историю, — продолжает Итер после паузы. — И я думаю, что ты… изначальный ты и нынешний ты — заслужил своё искупление. У него на голове каким-то непостижимым образом всё ещё красуется цветочный лепесток. Ветер ленивым шевелением пальцев подхватывает его и уносит прочь. В прежние времена слово на букву «и» вызвало бы в груди вспышку злобы, а знакомый взгляд из разбитого зеркала отозвался прозаичным «мне плевать, что ты там думаешь». Но зеркал здесь нет, а чужой голос молчит, успокоенный улыбками и — совсем немного — всё-таки работающими грустными глазами. И отвечает он лишь лёгкое: — Иди уже. Заболтал до смерти. — Пойду, — соглашается Итер весело. Даже делает два шага — прежде чем обернуться и пустить в голос ещё каплю ненужной заботы. — Ты… береги себя, ладно? Меня тоже можно найти. — Ты оставляешь крайне заметный след по всему Тейвату, — хмыкает он. — И я стараюсь держаться от него подальше. — Кто знает, когда тебе в следующий раз захочется послушать про ягоды. — Архонты, надеюсь, никогда. Он звучит досадливо, но Итер всё равно улыбается напоследок, прежде чем исчезнуть в луговых тенях и потушить своё приевшееся солнце о ночную темноту. Смотреть ему вслед почти больно, но он смотрит — до тех пор, пока даже ветер не перестаёт доносить его присутствие. Вот тогда, уверенный, что больше его никто не услышит, он бормочет тихое: — Спасибо. И вытягивается на траве, продолжая воздушными потоками вращать между пальцев тот самый лепесток. Этой ночью к нему никто не приходит.