Записная книга Кэйи Альбериха

«Мое психическое состояние кренится, как мачта корабля в буйном море. Так и вижу: волны обнимают мою посудину, подкидывая и топя раз за разом, а я стою посреди всей этой чумы и весело пью вино. А ведь дед всегда говорил мне что в таком состоянии, — не самом лучшем, мягко говоря, — на борт ступать нельзя. Море не любит страдальцев. Оно сожрет, переварит и потрохов не оставит. Разорвет, покромсает, раздавит — изничтожит, простым языком. Море красиво в своей жестокости. На море бы сейчас, в соленые воды, да в Инадзуму…» Кэйа с мечтательным вздохом захлопывает записную книжку. «Личным дневником» назвать этот сборник суицидальных мыслей язык не поворачивался, но капитан иногда даже с наслаждением отмечал, что был бы не против после смерти узнать о том, что его книжонка стала мондштадским бестселлером. Чтобы на обложке была его самая развратная фотография, а на первой странице было много красивого текста: о том, какой же он был душевный, остроумный, сострадательный мужчина, о котором мечтали все женщины мондштатда; о том, что все дети мечтали о таком отце, и брали в руки меч с фразой «За Мондштадт, за Барбатоса и за великолепного Кэйу Альбериха, капитана кавалерии из Ордо Фавониус, последней надежды и по совместительству принца Кхаэнриах, главы великолепной монархии, обладателя голубой крови, носителя жесточайщего проклятия, предателя и…» — Нет, — мужчина откинул ручку на стол, закатывая глаза. — Слишком длинный текст. Тяжело выучить неокрепшим умам… Придется сократить. Тот страдальчески надул губы, откидываясь на спинку стула. Почему быть человеком так сложно? Может, ну его это все, и махнуть на родину? Стать пушистым магом бездны уже казалось наилучшей перспективой среди всех, которые ему улыбались. Вернее, ему никакая перспектива не улыбалась, но его это только веселило. — Мания, — заумно сказал Альбедо, когда Кэйа пришел к нему после недели тревоги до безумия веселый, — В психологии это называют мания. Еще вчера ты был в угнетенном состоянии, но сегодня ты в крайне возбужденном. Я бы сказал, в болезненно повышенном возбуждении. Это скоро пройдет. Кэйа посмотрел тогда на него, будто не осознавая всех слов. Повел бровью, засмеялся и щелкнул по пустой колбочке пальцем, от чего даже Альбедо немного несдержанно хмыкнул. — Мания… Неправильные ты книги читаешь, принцесса. Слишком драматичные, напыщенные. У меня есть много маний! Мания писать стихи, мания пить хороший алкоголь, мания сражаться с крио-слаймами. Без меча! Знаешь, какой адреналин? Вот, мания на адреналин. Разве мания это плохо? Без пристрастий все бы мы были настолько скучны, о, Альбедо! Кэйа не прекращал свое театральное представление, но алхимик уже давно смирился с тем, что к нему ходит немного нездоровый Альберих. Блондин иногда задумывался, насколько это «немного» растягивается к худшему и к лучшему его состоянию. И все же, он пришел к выводу, что скакало оно поочередно в две крайности, и сам про себя поставил галочку возле диагноза. — Альберих, ты знаешь, что у слов бывает несколько значений? Твои примеры относятся к чувству, а мои — к диагнозу. Ощущаешь разницу? Кэйа скривил непонятную рожицу, то ли показывая, что он и так тут самый умный, то ли пестря недоверием к научным словам. Скорее всего, его лицо и вовсе не имело никакой четко очерченной эмоции, и больше походило на детское «Не хочу тебя больше слушать, я устал и хочу чтобы меня просто поняли, покормили и пожалели». И с каких пор правая рука действующего магистра стал таким капризным? — Не морочь мне голову, — наконец выдавил из себя обиженный на жизнь мужчина, — Я не пришел сюда за нравоучениями, мне хватает их от Розарии, Венти, Джинн, Лизы… — тот загибал пальцы, перечисляя, кажется, половину Мондштадта, — А! И от красноволосой Белоснежки — Дилюка. Ну, его замечания редки, да метки. Знаешь, что-то типа: «Если еще раз уснешь на барной стойке пьяным, я вызову посмотреть на это всех рыцарей Ордо Фавониус» или «Если ты приходишь только для того, чтобы позорить мой бизнес своим пьянством и вульгарщиной, то иди в Кошкин хвост». А ведь это оскорбительно для Дионы! О, Архонты, святая семерка, о Барбатос, защити меня от всех этих влияний, я уже не справ… — С тебя хватит, — перебил Альбедо трагичную речь, — И с меня тоже. Если я ошибусь с пропорциями, протестирую это зелье именно на тебе. Не бормочи под рукой. И Альберих, послушай меня хоть раз, — вдруг взмолил Альбедо на кхаэнрийском, и это было так на него непохоже, что Кэйа навострил уши, — Грядут страшные вещи. Мы не избежим их, и ты знаешь, что все предсказания когда-то сбудутся. Доживем ли мы до них — вопрос времени, но я бы действительно хотел, чтобы ты если и встретил их, то встретил в здравом уме. Если ты обезумеешь от работы, Дайнслейф явится и перебьет весь Мондштадт. А он явится скоро, и он не будет готов встретить тебя блаженного. — Блаженного, в плане, святого или в высшей степени счастливого? — Кэйа. Кэйа рассмеялся, да так несдержанно, что почувствовал спазмы в мышцах живота. Докатился! Сам придумал и сам посмеялся. У Альбедо даже улыбки на лице не промелькнуло, и капитану пришлось заглянуть алхимику в глаза, чтобы понять хоть часть эмоций того, у кого эмоции появлялись только по праздникам и во время похорон. И Альберих даже язык прикусил. До ужаса неожиданно было видеть в ранее нейтральных радужках такое количество чувств: страх, нежность, волнение, безнадежность. И Кэйа улыбнулся тогда глупо-глупо, будто уверяя, что все хорошо и правильно, и из диагнозов у него только слепота на правый глаз и родовое проклятие. И в голове столько мыслей вертелось, так поддержать хотелось, оправдаться, и тот даже губы облизал, рот открывая: «Дайнслейф не придет», «Кхаэнрия пала и больше не восстанет», «Я просто немного устал, поэтому так нервничаю», «Мы не будем с тобой главными героями драмы о воскрешении Кхаэнрии», «Кли будет расстроена, поэтому ничего не произойдет». Но вместо всех слов он лишь мягко кивнул: — Не смотри на меня так, Альбедо. Я беру отпуск. Выезжаю завтра в Ли Юэ. Увы, ты убедил меня еще немного побыть в здравом уме, а для этого нужно искусить все вино земли контрактов. Не скучай. И вышел, не оборачиваясь. Боясь обернуться. Боясь снова наткнуться на человеческий взгляд, и еще сильнее боясь другой вещи… Снова увидеть в нем взгляд Дилюка Рангвиндра.

***

«Доля Ангелов» всегда встречает своих посетителей тепло. Именно поэтому сюда жители Мондштадта приходили пообщаться и насладиться компанией вместе с ароматным бокалом вина, пока «Кошкин хвост» был забит пьяницами и отщепенцами. Это и отличало Долю от других кабаков всего мира, и Кэйа даже сделал небольшой список приятных вещей его любимой таверны: 1) Отличное пойло. Особенно его привлекала «Полуденная смерть», потому что шампанское невероятно хорошо играло на языке, сливаясь в колючий танец с абсентом. Конечно, в голову давало знатно, но ради момента сладости можно было вытерпеть тяжелый отходняк с утра. Хотя, Кэйа мог признаться, что в последнее время он совсем не мучался от похмелья и пьянел через целых три полуденных смерти! Это был рекорд. Альберих даже выстроил свою догадку: организм уже привык к любимой выпивке, поэтому перестал пьянеть, получая наслаждение. Догадка была кривой, но от этого не менее правильной — другой причины быть не может. Вернее, может, но вряд-ли Дилюк действительно наливает ему виноградный сок со вкусом алкоголя… 2) Милые барды. Венти не в счет, он был демонов во плоти! Особенно, когда выпивал больше, чем главный пьянчуга Мондштадта — Кэйа Альберих. Да еще и на ногах стоял, добавки просил, песни кричал направо и налево… И все за счет капитана кавалерии! Это было чистым воровством. Но, во всяком случае, с Барбатосом пить было веселее, чем с Розарией. И да, Кэйа знал о секрете Венти — об этом у него была даже целая страница в его легендарной записной книжке. Кстати, о Розарии… 3) Красивые женщины. И Кэйа вовсе не подлизывался! Розария бы не оценила такого комплимента, он был в этом уверен. Просто все мондштатдские барышни были веселы, немного скромны и имели невероятно приятный запах. Кэйа даже однажды советовался с Донной о парфюме, так как от нее прекрасно пахло ветряными астрами, и это настолько ассоциировалось с Мондштадтом, что и сам Кэйа захотел схожую туалетную воду. Но Донна советовала совсем другой аромат, и только в конце разговора Кэйа страдальчески свел брови к переносице — она советовала запах пылающего цветка, но каждый знал, что именно этот запах носил на своей дубленке Дилюк Рангвиндр. Тогда Кэйа только губами чмокнул, скучающе заваливаясь на спинку диванчика в таверне и доставая из кармана сложенные в квадратик бумаги, и сделал такой важный вид, что Донна тут же пересела за другой столик — видимо, подумала, что у капитана срочные дела. Правда, в скомканных листиках не было ничего особенного — рецепт мятного желе, рисунки слаймов и много смайликов. Не всегда же мысли должны быть настолько умными, чтобы попадать на страницы его дневника? Иначе и страниц не хватит. Кто тогда будет читать посмертный выпуск его биографии, если в нем будет больше двухсот страниц? Разве что Альбедо, Эмбер и Кли, когда будет на лет пятнадцать больше. И то, случайно наткнется в библиотеке на книжку, и даже не узнает о том, что она была написана его горячо любимым старшим братом. Наверное, для сохранения психики взрывоопасной девчушки придется взять какой-нибудь псевдоним. Хотя, Кэйа нашел привлекательным сделать кричащий заголовок, например «Великий Пират из Мондштадта и его удивительный приключения!», а внизу маленьким почерком вывести «Кэйа Альберих», чтобы любимая звездочка даже не обратила внимание на автора. И для полной картины, он бы вывел на первой странице следующее: «Данная история не имеет ничего общего с настоящими людьми, все совпадения случайны, герои выдуманы, путешествие не настоящее», а внизу загадочное «Наверное…» Из мыслей о прекрасном его вывел звук с первого этажа таверны. Какой-то пьяный неряха разбил бокал, и его компания заливисто смеялась, хлопая в ладоши и желая беспредельщику счастья. Кэйа от интереса даже носом вылез за ограждение, смотря вниз, и от увиденной картины чуть не залился смехом: Дилюк с таким отвращением и разочарованием смотрел на произошедшее, будто разбили не стакан, а всю его винокурню. Такое лицо он видел у Рангвиндра только тогда, когда в подарок ему Альберих вручил роскошную вазу. «Интересно, он до сих пор хранит ее? Нет, абсолютный бред, точно выкинул. Либо же, подарил Донне… Она бы была рада даже мертвой жабе с рук Рангвиндра, а нормальный человек бы не взял эту вазу даже за деньги. Такие пестрые вещи сейчас не в моде.» Но Кэйа был синонимом слова пестрость. Красивое боа, сдернутое с крио-мага, крысиный хвостик, вырез с половину груди… А почему нет? В один момент Кэйа осознал, что его душевное равновесие держит алкоголь и юмор, а клоун без грима не ходит, как и алкоголик без хорошего вина. Утром вино пили только аристократы, идиоты либо же Кэйа Альберих, и этот неписанный закон был цитатой Мондштадта. И ведь капитан был отчасти согласен с таким изречением. Разве что соединил бы последних два понятия, они значили одно и то же. Сложно это все. Кэйа убирает записную книжку в небольшой рюкзак, грустно смотря на допитое вино. Он бы заказал еще пару бокальчиков, но общаться с Дилюком хотелось меньше, чем обычно. Было хорошо, когда любимого брата заменял Чарльз — тот наливал без вопросов, без неодобрительных взглядов и без навостренных ушей. Дилюк же каждый раз хохлился, как петух, голову в плечи вжимал и губы кусал — настоящий защитник Мондштадта! Боялся, небось, налить капитану, ведь на службе пить положено не было. И все диалоги подслушивал, наверное, волновался, что Кэйу захотят украсть и ограбить. В общем, законопослушный и почти рыцарь, если посмотреть под нужным углом, а не думать что Дилюк названному брату не доверяет и все время ищет подвох. А ведь их отношения были лучше, чем раньше, и это ранило самолюбие Кэйи даже выше, чем шутки Венти! Дилюк был правильным человеком. Хорошим, умным, с мягким взглядом и тяжелыми руками. Его грациозность, ровная спина, выглаженные рубашечки, чистые перчаточки… Тут как не нахваливай, но Рангвиндр строго указывал на свой род. Это не Кэйа, который всегда выглядел как щуплый хулиган, это ого-го! Это Дилюк! И в молодости про них всегда забавно шутили, сравнивали и удивлялись сплоченности таких разных детей. Кэйа бы и сам удивился, если бы увидел их со стороны в взрослом возрасте. Один — подбитый уличный голубь, второй — яркий феникс. Альбериху бы даже Тимми пожалел крошек, если бы увидел это одноглазое чучело на мосту, ведущему к Мондштадту. Тут только радовало то, что он вырос и слегка оперился — пусть его тело украшают шрамы от ожогов, он носит повязку и его выпирающие скулы иногда выглядят болезненно (особенно, если он выпьет на ночь слишком много вина…), но все же он выглядел намного лучше чем в детстве. Тогда его щуплую фигурку поддерживал только тяжелый и дорогой костюм, сшитый на заказ мастера Крепуса. Жаль, Кэйу не учили осторожности, потому что ему было бы приятно иметь сейчас хотя-бы камешек с дорогой ткани — так, на память. Он слегка дернул себя за сережку, чтобы отогнать мысли о былом. Он вообще не любил вспоминать прошлое, но от тягостного чувства вины, которое впиталось в абсолютно каждое воспоминание, бежать было невозможно. Вернее, возможно: вот, сейчас он уедет в Ли Юэ, напьется вкусного вина и купит для Кли красивую брелоку. В принципе, это можно было назвать убеганием от плохого. Во всяком случае так бы сказал Альбедо — с умным видом, с гордо поднятым носом и серым взглядом. Причем изречет что-то непонятное, настолько непонятное, что даже тупое: из разряда «Проблемы повышения мелкодисперсионности оксида двухатомного водорода механическим путем», вместо «Толочь воду в ступе». В такие моменты Кэйа закатывает глаза, а Кли смотрит с нескрытым восхищением, потому что слепо верит в образованность алхимика. Кэйа уже ничему в этом мире не верит, и он бы честно не удивился тому, что блондин закачивает все эти заумные фразы с помощью сумерских изобретений прямо в мозг. Когда-то Кли накинулась на него с вопросами: — Братишка Бедо! — завопил тонкий голосок, и алхимику пришлось отвлечься от чтения, — Братишка Бедо, расскажи, как стать такой же умной, как и ты? Альбедо тогда потупил взгляд — ответа не вопроса как такового но не имел, поэтому нужно было хорошо подумать, прежде чем выдать что-то годное для ответа ребенку и эмоционально окрашенное. Но тогда его мысли перебил Альберих, выходящий с кухни: — О, дорогая моя Кли! Ты, конечно, храбрее самого Полуночного Героя, но такие испытание тебе не под силу. Во-первых, — он загнул палец, подарив ей веселый оскал, — Тебе придется отправится в Сумеру! А местные жители там едят только жуков, представляешь? — Фу-у! — запищала Кли, запрыгивая ногами на диван, — Жуков?! Братишка Бедо, ты ел жуков? — О, да, он съел жуков больше, чем Лиза. Поэтому он такой умный! — он постучал по виску указательным пальцем, кивая: — А еще нужно соблюдать сухой закон. Видишь, я сколько бы жуков не ел, в голове пусто. Это потому что я каждый вечер выпиваю бокал хорошего вина. Тогда ты будешь счастливым, но глупым. Ты кем хочешь быть, моя храбрая сестричка, умной или счастливой? — Я не знаю, — честно ответила девчонка, сжимая в руках игрушку котика, которую ей подарила Диона, — Я знаю, что не хочу есть жуков. А еще, братишка Кэ, ты обещал что когда мне будет восемнадцать, мы вместе выпьем в Доле Ангелов на мое день рождение! Альбедо округлил глаза, и Кэйа прыснул смехом в кулак. — Что ты ей пообещал? — О, ничего плохого, мой дорогой друг! В восемнадцать нужно попробовать хороший алкоголь в хорошей компании. А еще у нее будет мотивация не пить до восемнадцати, ведь первая проба обязательно должна состоятся вместе с великим капитаном Кэйей Альберихом! Кли радостно захлопала в ладоши, кидая игрушку Альбедо. Она, наверняка, не очень понимала особенность алкогольного ритуала, но знала одно: пьют только взрослые и серьезные люди, а значит после того, как она попробует вино, она станет такой же взрослой и веселой как братишка Кэ. А еще она понимала, что пить намного веселее, чем есть жуков, ведь все-таки вино — это винограндный сок, а жуки они и в Сумеру жуки. — Альберих, ты невыносим. Ты приучаешь ребенка к алкоголю с ранних лет. Психологическая зависимость к алкоголю формируется на таких мелочах, она начнет ассоциировать алкоголь с взрослостью, а значит, не сможет отказаться от него чтобы поддерживать статус взрослого человека. Тебе нельзя воспитывать детей если ты даешь такие ужасные обещания ребенку десяти лет. — Да брось! — на спину Альбедо упала рука кавалериста, — Братишка Бебе слишком зануда, тебе так не кажется, Кли? Ты сделала правильный выбор, отказавшись от жуков. Ты у меня и без этого самая умная, даже умнее тёти Лизы и умнее Альбедо. Так что пошли собирать цветы для экспериментов Альбедо, ты же помнишь, что он может сделать зелье, которое оживит твоего милого Додоко? Кли спрыгнула на пол, подбегая к своему рюкзачку: — Точно! Побежали, Братишка Кэ, пока ветер не сдул все семена с одуванчиков! Альбедо тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Зелье, которое оживит Додоко? Хорошо, я постараюсь, Кли. А Кэйа зайдет ко мне после вашей прогулки, я обсужу с ним рецепт. Кэйа невинно рассмеялся, глядя в растерянные и чуть злые глаза алхимика. Он не любил когда его перебивают, не любил когда Кэйа давал глупые обещания и не любил, когда тот нагло врал Кли, но все это происходило каждую их встречу. Причем они всегда встречались в небольшом доме Альбериха: тут можно было сделать вкусные блинчики для Кли, поставить пластинку с классической музыкой (Альбедо не любил читать в тишине, а Кэйа тяжело в ней спал), выпить кофе и даже поиграть с девчушкой в прятки — пусть дом был и не большой, но двухэтажный и с кучей всякого хлама, за которым можно было спрятаться от Альбедо. Альберих слишком быстро находил малышу, а вот Альбедо неспешно проверял каждый угол, поэтому Кли чаще играла с алхимиком. Когда-то Джинн зашла к Альбериху, чтобы отдать документацию, но застала рисующую на обоях Кли и читающего блондина. Она даже немного смутилась: не знала, что Кэйа хорошо дружит (или живет?) с алхимиком, и не представляла, что Кли нравится не только компания кавалериста. Во всяком случае, после этого она чаще оставляла Кли с Альберихом, так как это еще и заставляло мужчину больше гулять на свежем воздухе и меньше пить. Кэйа довольно прикрыл глаза. Редко сидя в Доле Ангелов и смотря на Дилюка он думает о таком хорошем прошлом. Обычно его внимание забирали другие, весьма невеселые картинки. Может, его жизнь меняется в лучшую сторону? Взгляд, брошенный барменом на Кэйу, заставил отвернуться и поджать губы. Нет, вряд-ли.