Как же я боюсь

В свеже напечатанных газетах, что приносят под двери, вновь ни слова о войне. И Кэйа с болью почти держится за сердце, не зная куда податься. У него душа болит и стонет, уже как с неделю пусто, ничего. Никаких вестей. И письмеца с фронта от его мужчины лежат стопкой, связанные путанной веревкой. Там Дилюк писал о быте, о еде, а еще о том, как сильно он соскучился. Но про войну — не смел. Альберих стискивает кулаки и ему кричать охота от той душераздирающей тоски, он бы и сам подался, только бы ближе к Дилюку, только инвалидность — слепота на один глаз — не позволяет. Кэйа смотрит в окно, где тишь и покой, у кого-то играет радио, и заунывная песнь разносится по двору. Город в нелепый колпак складывается, и мир рассекает горизонт напополам. У Дилюка шрапнели проносятся со свистом над виском. И весна не цветущая, пахнущая сиренью. У него там порох и кровь человеческая. Соседи тихо молятся, — так, чтобы не знал никто — чтобы им похоронку не прислали. Чтоб не постучали трижды, как принято теперь, и не заявили: тут даже в гроб цинковый класть нечего. Кэйа боится до дрожи, что следующим, кого навестят — будет он. И сколько споров у них было, сколько рыданий безумных, Дилюк — он же отчаянный, ему бы в пекло, на защиту Родины. Но стоят ли схороненные мечты, их мечты этого? Стоит ли борьба за ту Родину, что таких как они, одного за одним перестреляют? Дилюк твердо сказал: "Стоит". Кэйе же осталось всего ничего, храм из могил чужих выстраивать. Рагнвиндр пишет о том, что метафорически, даже больше душевно, их с Кэйей за руки держит любовь. А в то же время, рядом какому-то солдатику голову разносит. Альберих так боится, что ладони просто расцепятся, но Люку никогда об этом не напишет. Потому что незачем волновать, потому что письма и читать могут, потому что, потому что, потому что! И даже если все эти ужасы кончатся, Кэйа знает: всем командиришкам выдадут по квартире и по груди с орденами похлопают. А плачущим матерям — гробы.