Запах печенья и мандаринов

Любая мысль Федора насчет нового года натыкалась на одно и то же воспоминание — силикон под пальцами. Кожа холодная и неживая. Такая была на груди медицинского чучела в кабинете отца. Он хлопал безголовый обрубок по плечу и с теплотой в голосе вспоминал, как они с парнями с курса вынесли манекен из аудитории, за что им потом влетело, конечно. Отец пытался научить его непрямому массажу сердца, но выходило скудно и маленькие пухлые ручонки постоянно соскальзывали в сторону ребер. Силикон и пластмасса холодили пальцы. Мягкие и скользкие от антисептика, которым заливали весь отцовский кабинет в больнице. Иногда маленький мальчик, ждущий конца отцовской смены, тревожно хватал себя за запястья и долго нюхал, настороженно следя за тем, чтобы антисептик не попал через ранки в кровь. Он до сих пор вздрагивает, вспоминая старушку в приемной, которая шепеляво доказывала ему, что после попадания спирта в кровь человек сразу же умирает. А отце говорил, что в дурно пахнущих флакончиках и больших зелёных бутылях именно он — спирт. Маленький Федя вырос и со спиртом познакомился — оказалось, что он жжет горло и бьёт в голову, на утро после него плохо и мир куда-то плывет. Поэтому с ним у него отношения не сложились. Запах вин кидал во время, когда мама была не в состоянии проверить домашку, а напитки покрепче и вовсе холодили кожу. Они пахли так, как длинный коридор, ведущий в операционную. С еле видным, кое-как отмытым кровавым следом на мятной стене. С едким запахом спирта всегда шел тяжёлый дым сигарет. Он не щекотал лёгкие, а оседал на них, как копоть и от него всегда болела голова. Федя жмурился и чихал всякий раз, когда рядом с ним кто-то кто-то курил. От сигарет подороже был горький привкус, а от дешёвых — чуть кислее. Гоголевские почему-то были сладкие. Курил он их редко и красиво, смакуя каждую затяжку. Федор пытался злиться и говорить, что от курения отсыхают одни важные органы, но Коля показывал язык и прятал сигареты в карман. Федор хмурил брови, но не возникал. Пил Гоголь тоже редко — при упоминании чего-то крепче пива морщился и отводил взгляд куда-то в сторону окна, стараясь задеть глазами небо. Крутил в пальцах тонкую ножку бокала, наблюдая, как вино оставляет красные разводы на стекле, и все шутил, что те, кто пьют эту гадость — натуральные вампиры. Федор фыркал и бурчал, что вампиры то вампирами, а вот с натуральностью есть вопросы. На новый год пили все. От мала до велика шатались с шампанским и красным носом. Федор шатался просто так, беспокойно озираясь по сторонам на веселые свиные рожи на улице. Коля тоже шатался и тоже без цели. Спохватились, что что-то нужно делать только тридцать первого, когда во всех квартирах по вечерам зажигались гирлянды и огни на ёлках, а посреди их двушки напротив окна сиротливо стоял один лишь фикус. Даже без игрушек. — Федь, надо хотя бы для приличия в какой-нибудь тц сходить. А то совсем плохо выходит, — задумчиво протянул Коля, сминая в пальцах бумажную снежинку. Федор с недоумением поднял голову и старый диван под ним противно скрипнул. Коля покачал головой и потерянно оглядел комнату, закусывая губы. — Зачем? Он пожал плечами, плюхаясь рядом. Федор зашипел по кошачьи и подобрал ноги под себя, с недовольством оглядывая внезапного гостя на его диване. Коля закусил щеки и нахмурился, задумчиво глядя в окно. На улице снег бросался на прохожих с остервенением собаки и кусал их за щеки, заставлял падать на льду и щуриться. — Новый год как никак, — неуверенно протянул Коля, косо глядя на Федора. Смятая снежинка полетела на пол и исчезла в пыли поддиванья. В воцарившейся тишине часы глухо отбили шесть вечера. — И? Гоголь нахмурился и поджал губы. Его взгляд с потерянного сменился на строгий, как будто он отчитывал ученика за плохую отметку. Теперь уже Федор поджал губы и отвёл взгляд, смущённо почесав нос. — Ну как «и»?! Новый год это праздник, значит должно быть весело. Гирлянды там, холодец, бутерброды с икрой. Господи, что ты как не родной, я не знаю. — Коля всплеснул руками и в уголке его губ на секунду появилась улыбка. — Давай, это не обсуждается. Одевайся и пойдем, потом придумаем куда. Главное — купить побольше еды и украшений. Федор фыркнул и вжался в угол дивана, уперевшись спиной в стену. Вся его мрачность свидетельствовала о том, что его заставляют минимум идти ночью выкапывать трупы, а не покупать гирлянды и игрушки. Коля тыкнул его пальцем в щеку и улыбнулся. — Федь, ну ты чего. Ладно, за игрушками можем не идти, у моей бабушки что-то на квартире осталось. Но хотя бы что-то надо купить, да ту же ёлку. — Да я понимаю. Просто… — он запнулся, облизнув губы, и начал теребить пальцами кончик подушки под боком. — У нас в семье на новый год было принято дарить друг другу анатомический атлас и на этом праздник заканчивался. Гоголь подполз ближе и опять тыкнул Федора в щеку, но тот даже не рыкнул, просто раздражённо нахмурился. Некоторое время стояла тишина, только Коля хлопал глазами и рассматривал забившегося в угол Федю. Непонятно, что конкретно он пытался рассмотреть — спроси его в тот момент об этом, он бы сам не ответил. Рассмотрел он что-то или нет, так и осталось загадкой, потому что Коля внезапно упал на Федора и обнял его, уткнувшись носом в шею. — Эй, ты чего? — Достоевский опасливо покосился на него, осторожно опуская ладонь на его светлую макушку. — Земля вызывает Николая, откуда такой приступ любви? — Это не любовь, это я тебя совращаю, чтобы ты со мной в магазин пошел, — пробурчали ему в шею и Федор усмехнулся, отделяя выбившуюся прядь из косы. — Получается? Коля поднял лицо и заинтересованно посмотрел на него снизу вверх. Федор устало улыбнулся и обхватил его щеки ладонями, легонько поцеловав в нос, на что Коля зажмурился и чуть ли не замурчал. Весь из себя довольный кот. Обязательно Чеширский и обязательно полосатый с пушистыми щеками. Федор улыбнулся ещё раз, на этот уже менее устало, и потёрся своим носом о нос Коли. Тот захихикал и игриво мазнул его по губам, улыбаясь в поцелуй. — Не получается. Я с тобой чисто из жалости пойду. — Коля лучезарно улыбнулся и клюнул Федора в щеку, живо сползая с его живота на пол. Достоевский дотронулся пальцами до того места, где ему оставили поцелуй, и хмыкнул. — Че ты радуешься так? Это плохо вообще-то. Ответа из другой комнаты Федор не услышал. Откинув голову на спинку дивана, он зажмурился, но, просидев без движения несколько секунд, резко поднялся на ноги, встряхнув головой, когда в глазах ожидаемо потемнело. *** На улице пахло снегом, что не удивительно, и смесью выхлопных газов с ароматами из ресторанов. Коля весело скакал по правую руку и его пуховик так же весело шуршал от каждого движения. С цветастым шарфиком и совершенно дурацкой шапкой, он походил на слишком высокого первоклассника. Федор в строгом утеплённом пальто рядом с ним смотрелся даже комично, как будто родитель-бизнесмен выгуливает своего дурашку-дитёнка. Его дурашка радостно улыбался и со сверкающими глазами рассматривал шумную улицу. Он постоянно оборачивался на Федора, то хватая его за руку, то убегая куда-то вперёд, чтобы прилипнуть носом к витрине. Коля, словно собака, шел на запах выпечки и конфет, чтобы радостно тыкнуть пальцем на большой торт в новогоднем стиле, и упаси боже Федора не кивнуть и не восхититься им, потому что Коля ахал и скрещивал руки на груди, заявляя, что Достоевский совсем не ценитель. Достоевский-совсем-не-ценитель пожимал плечами и поправлял пакеты, которые оттягивали руки и наверняка оставляли следы на ладонях, что потом будут болеть. Федор пару раз косился на Колю, который прыгал без ноши, но лишь улыбался и поджимал губы, перекидывая вес на другую руку. — Федь, нам ещё заскочить к бабе Нине, ты помнишь, я говорил, что у нее игрушки, и купить ёлку. Федя послушно кивал и даже не бурчал, увидев, как счастливо улыбался Коля. Он носился туда-сюда, завороженно рассматривал огромную ёлку на площади, с умным видом рассуждал об ингредиентах оливье и ярко протестовал, когда Федор просто предложил заказать пиццу и взять несколько пачек чипсов, даже если потом согласился. Николай Гоголь улыбался всякий раз, когда речь заходила о праздновании нового года. Он мог днями питаться мандаринами и жить зимой под ёлочкой, совсем как в той песне. Коля так быстро и воодушевленно рассказывал о старых праздниках, размахивая руками и задевая Федора, но тот ласково убирал его растопыренные пальцы от своего лица и поддакивал невпопад. — Погоди, так что это получается. Ты ради меня не готовился к любимому празднику, потому что видел, что мне он не нравится? — Федор вдруг остановился и посмотрел во все глаза на Колю, который снова подскочил к нему, чтобы что-то сказать. Снег ложился на город, снег кружился в паре разноцветных кошачьих глаз. Виноватых и жалостливых. — Пф, не выдумывай, буду я ещё чем-то ради тебя жертвовать, — Коля засунул руки в карманы и покачнулся на пятках своих летних кед. Мокрых и порванных. — Просто забыл как-то, вот сейчас и приходится нагонять. И пошли уже, а то вдруг бабка там откинулась, а мы украшения не успеем забрать. И снова улыбнулся так искренне, весело и по-детски, что Федор неуверенно кивнул и прибавил шаг. Нос и пальцы мёрзли, грозились потрескаться, рассыпаться в пыль и уже покраснели, готовясь к участи старого сервиза. Достоевский бережно дул на одну руку, пока другая отвисала под пакетами, а потом менял, чтобы хоть как-то согреть. В подъездах всегда пахло супом и лыжной мазью, как завещал Иосиф Александрович, но Федор бы даже не поморщился и не спрятал бы нос в шарф, окажись они там прямо сейчас. — Смотри. Снег! — Коля схватил его за руку и потащил через толпу, расталкивая людей локтями. На них тут же посыпались шипения и угрозы, но Коля мало обращал на них внимания, задрав голову к небу. С черного полотна и правда медленно падал снег, словно кто-то наверху хлопнул в ладоши, которые были в сахарной пудре. Язык кольнула снежинка и Федор скосил глаза на Колю, который радостно лыбился, высунув кончик языка. — Коль, он уже месяц как идёт, — с усталой улыбкой напомнил Федор и осторожно вытянул свою руку из захвата, чтобы перебросить в нее пакеты. Гоголь помотал головой и снова поскакал вперёд. — Ну, далеко ещё? — кинул в толпу Федор, не особо надеясь, что его услышат. Некоторые прохожие покосились на него, но, не увидя ничего интересного, снова вернулись в свои собственные мирки. — Пять минут. Яркая шапка подпрыгнула над серой массой и опять спряталась. Федор прибавил шаг и прищурился, шипя себе под нос, что он не Алиса, а Гоголь не кролик. «Кролик» его не услышал и прыгнул в сторону уходящей от проспекта улицы, скорее даже улочки. *** Коля, запыхавшись, стоял у обитой дерматином двери, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Федор, только что поднявшийся на четвертый этаж, тоже рад бы отдышаться, да он в отличие от этого Кролика поднимался медленно, бухая пакетами по ступеням, так что морального права на это не имел. — Вот почему я не люблю новый год, — пробухтел он, прислоняясь спиной к двери. Коля сдавленно хмыкнул и втянул воздух носом, то ли хлюпнув, то ли крякнув при этом. Федор заботливо похлопал его по спине, приговаривая о том, что старость не в радость. Соседская дверь угрожающе заскрипела и они поспешили ввалиться в квартиру, недолго поковыряв замок ключом. — Баб Нин, мы пришли, — громко с порога заявил Коля, заглядывая в узкий коридор. Федор огляделся, вдыхая запах старости, сушеных трав, супа и сырости. Сразу напротив двери — маленькая спальня с ковром на стене, квадратным телевизором, как из фильмов и большой дубовой стенкой. Федор мог на часы зависнуть возле нее и разглядывать сервиз, фотографии и книги советской печати. Справа — жжужащий монстр холодильника, от него всегда несёт плесенью и рыбой, а кого не мутит от плесени и рыбы? Слева — капилляр коридора с огрызком кухни на конце, где много икон и растений на подоконнике. Федору лишь однажды довелось почувствовать, как там пахнет, и он может с уверенностью сказать, что больше пробовать не хочет. Чужая квартира встречала гостя недоброжелательно, выкуривая его поскорее запахом благовоний и свеч, гари и пыли, тухлого и старого, ржавчины и грязи. Каждый раз, переступая через порог, Федор ёжился от витавшей в воздухе неловкости. Первый визит — знакомство с семьей, второй — настоящее «знакомство» обернувшееся скандалом, позорным «педерас» и почти состоявшимся бабкиным инфарктом. Вот, на третий разорять пенсионерку пришли. Молодцы, комсомольцы, ничего не скажешь. Коля солнечным зайчиком прыгнул на кухню, с кем-то весело поздоровался и кого-то громко чмокнул щеку. Донесся смех и звон бокалов, приглашение к столу и ропот незнакомых, но таких же старческих голосов. Федор неловко переминался с ноги на ногу, вытягивая шею, чтобы углядеть за Колей. Тот крутился на маленькой кухне, как белка, и лучезарно улыбался двум старикам, одной пожилой даме в берете и Бабе Нине. Несколько минут он лишь развлекал гостей бабушки, время от времени стараясь зацепить взглядом Федора, а потом наконец что-то весело чирикнул и, получив разрешение, клюнул хозяйку в щеку, громко пожелав всем хорошего нового года. Коля стрелой пронесся мимо Федора в зал, шикнув «я щас», и принялся громко рыться на антресолях, даже не взяв табуретку — с его-то ростом всего лишь надо было встать на цыпочки. — Прикинь, у бабы Нины настолько Альцгеймер развился, что она даже забыла о том, что я, — он запнулся на секунду, опуская голову вниз, чтобы встретиться взглядом с Федором, — ну, ты понял. Мне кажется, она даже о тебе забыла. Удобно, однако. Надо ей как-нибудь Моргена спеть. Федор покачал головой. Коля улыбался и шутил, даже если по черному, но все равно поджимал губы, когда молчание вдруг звенело в тишине за неимением других шуток. Рыскал взглядом по комнате, неловко фыркал и мельтешил чуть больше, чем всегда, даже если это казалось невозможным. Для Федора ковры на стенах пахли пылью и бедностью, для Коли они пестрили и мелькали в глазах горечью. Оба заламывали пальцы в квартире и беспокойно поглядывали в окно, если дверь была слишком далеко. — И ты бы не приехал, если бы нам не нужны были игрушки? — Осторожно спросил Федор, косясь в сторону кухни. «Нам» прозвучало странно и как-то театрально — всего лишь реплика. Силиконовая и не родная, но почему-то очень приятная для слуха. Как будто смотришь на новую татуировку, которая пока не прижилась да и отек от ещё не сошел, но выглядит уже здорово. Коля пожал плечами и что-то протянул, дёргая головой, а в следующий момент уже полетел на пол, сжимая в руках моток гирлянды. Федор вздохнул и пошёл помогать «Кролику». *** — Подожди буквально минутку! — Коля порывисто клюнул Федора в щеку и выпрыгнул в коридор. Хлопнула дверь, а Достоевский только удивлённо моргнул и дотронулся пальцами до места на коже, где осталось тепло чужих губ. Мотнув головой, он снова опустил взгляд, стараясь не улыбаться в пустоту, как идиот, а занять руки. Два человека на кухне стукались локтями и спинами, прижимали руки, чтобы удобнее было резать и огрызались друг на друга, но теперь, когда Коля убежал непонятно куда, Федор мог спокойно хозяйничать, было бы с чем. Один заранее купленный салат в пластиковой упаковке, скорее для галочки о новогоднем кушанье, нежели для удовольствия, двухлитровая бутылка газировки, чипсы, хлеб для бутербродов, конечно, мандарины и крабовые палочки. Федор окинул весь скудный ассортимент безнадёжным взглядом и полез в холодильник. Не сказать, что густо, но масло с сыром для бутербродов найдется точно. Высыпав чипсы в одну миску, а салат в другую, Федор удовлетворённо кивнул сам себе. Остались бутерброды и, считай, роль хозяюшки выполнена. В глубинах холодильника нашлась не внушающая доверия колбаса, но Федор все равно порезал ее на бутерброды. Полукопчёная, как никак. В два захода опустив все на журнальный столик в зале, Федор въелся взглядом в часы. Стрелка зависла на без пятнадцати девять. Он придирчиво осмотрел свои руки и подошёл к зеркалу, разглядывая спокойное, разве что чуть уставшее лицо. — Предновогоднего мандража нет, — заключил голос за спиной и Федор резко обернулся, машинально схватив со нож для хлеба. Коля с интересом посмотрел на нож и кивнул, улыбнувшись. — Очень страшно. Федор фыркнул и бросил нож обратно, исподлобья оглядывая внезапного «грабителя». Он улыбался посреди коридора, растрепанный, как мокрый воробей, в своей яркой куртке поверх футболки, без шапки, зато со спрятанными за спину руками. — Глаза закрой, — попросил Коля и Федор послушно закрыл глаза, прикусив щеку. Он нахмурился, осторожно нашарив за спиной стену, и сильнее прикусил щеку, чтобы не скривить губы. Каждый раз, когда кто-то готовил ему сюрприз, Федор был готов саморучно закопать этого весельчака, что и планировал сделать с Гоголем, когда тот сунет в руку ежа или ещё что-нибудь подобное. — Руку вытяни. — Да зачем… — Федор не успел договорить и почти сощурился, но на его глаза легла холодная Колина рука. Тот недовольно бурчал, что нет доверия в этом доме, и с чем-то тихо возился, иногда задевая одежду Федора. Слишком слабо, чтобы понять, что это, но достаточно сильно, чтобы почувствовать. В следующую секунду руку с глаз убрали, зато схватили Федора за запястье и приложили его ладонь к чему-то. Когда пальцы что-то неприятно кольнуло, он почти отдернул руку и стукнул Колю по голове, но в последний момент открыл глаза. — Серьезно, ежа притащил? — он запнулся, когда понял, что кололи его пальцы иголки, вот только не ежиные. Рядом с Колей гордо стояла ёлка метра в полтора. Живая ёлка. В двухкомнатной квартире на пятом этаже. Федор удивленно моргнул и перевел взгляд на лапку, которую держал в руках. Маленькая, зелёная, мягкая, словно руку для пожатия протянула, а Федор хотел от нее, как от чумы отшатнуться. — Ну, почти что, — ехидно ответил Коля, следя за ним разноцветными кошачьими глазами. — Ну и что нам с ней делать… — пробормотал Федор, выпутавшись из хватки, и обошел ёлку кругом, пока Коля гордо любовался ею. Не хватало медали, диплома и папарацци для полного образа победившего в номинации «ёлка года». — Украшать, а потом водить хороводы, — пожал плечами Коля, как будто притащить непонятно откуда взявшуюся ёлку домой — обыденное дело. Хотя, для него, похоже, действительно обыденное. — Учись, студент. Федор открыл было рот, нахмурившись, но запнулся и почесал затылок. Возражать действительно было нечему. Не обратно же в лес ее тащить. — Ну и какой несчастный торгаш сегодня без ёлки? — с укоризной спросил он, найдя за что прицепиться. Коля мотнул головой, убирая вьющуюся челку с глаз. — Я ее купил. Не спиздил, прикинь? — не дождавшись ответа, он широко улыбнулся, хотя, казалось, куда уж шире. — Тут в квартале от нас уличный рынок под новый год организовался. — Боже, ну что за ребенок, — Федор покачал головой, пряча улыбку, и потрепал его по волосам, для чего ему пришлось подняться на цыпочки. — Если я ребенок, то ты — педофил, — промурлыкал Коля с улыбкой и поймал его руку. Заглянул в глаза Федору, он осторожно поцеловал пальцы, словно они сахарные и могли в любой момент растаять. Федя поджал губы, неловко ёжась. Пальцы не таяли, зато сердце поплыло куда-то, выплеснувшись на пол. Коля коснулся губами его носа, придерживая ёлку второй рукой, и Федор смущённо схватил его за запястья, притягивая к себе и поднимаясь на цыпочках, чтобы поцеловать Колю в губы. Он чувствовал, что улыбается в поцелуй, но не мог понять, кто конкретно — то ли его кот мурлыкает что-то, то ли он сам расплывается от тепла. Ёлка шумно упала на пол и Коля обхватил ладонями его щеки. Федор зажмурился, обвивая руками чужую шею, и вдохнул запах ели, мандаринов и снега. Волосы Коли почему-то всегда пахли печеньем, а губы — сладкие, словно он втихаря уминает несколько пачек в день и на нижней губе даже шоколадные крошки должны остаться. — Эсмеральду без меня хомячишь, да? — прошептал Федор и Коля начал глупо хихикать, уткнувшись ему в шею. Его спина подрагивала в смехе, а Достоевский почему-то тоже глупо улыбался на эту странную шутку и поглаживал светлую макушку. — Не-а, Ловиту, — пробубнел он и Федор потянул за локон, выбившийся из косы. Коля айкнул, но не дёрнулся, лишь ущипнув его за бок. Федору в шею сердито горячо дохнули и обняли крепче, бухтя, что это наказание такое. — Они же одинаковые, не? Коля поднял голову, сосредоточенно глядя в глаза Федора. Он хмурился, когда о чем-то напряжённо думал, и покусывал нижнюю губу. Потом она трескалась и кровоточила, а Коля неделями сдирал корочки. Несколько секунд они стояли в тишине. Думающий над чем-то Гоголь и думающий над тем, какой его кот красивый, Достоевский. Наконец Коля как-то смущенно улыбнулся и почесал нос. — Я сделаю все, что угодно, просто улыбайся чаще. Улыбайся по-настоящему, — вдруг очень серьезно сказал Федор, заглядывая в его глаза. Трогательно взволнованные и даже испуганные. Коля вздрогнул и поджал губы, стыдливо опустив взгляд в пол. — Даже сходишь в магаз за печеньем? — натянуто пошутил он, теребя в руках кончик косы. Федор поймал его пальцы и сжал в своей руке, чувствуя, как Коля расслабляется, но давит все такую же натянутую улыбку в пол. Федор фыркнул, потормошив его по волосам, и критично осмотрел упавшую и забытую на полу ёлку. — Пожалуй, все, кроме этого, — сказал он с улыбкой и подозвал Колю, чтобы он помог ему поднять их собственное новогоднее дерево *** Наконец-то пахнет новым годом. Нельзя с уверенностью сказать, что это именно тот, правильный запах, но Федор все равно сам себе кивает, отвечая на вопрос, новогоднее ли у него настроение. Стрелка шагнула на ступеньку десяти, когда они только установили ёлку. Теперь она гордо стояла посреди зала в трёхлитровой банке и пушилась своими живыми иголками. Оба тактично молчали о ее судьбе после праздников. — А теперь, самая ответственная часть, — гордо объявил Коля, вваливаясь в комнату, весь опутанный проводами. Федор закатил глаза и сел на пол по-турецки, подтянув к себе картонную коробку, которую они снесли от бабы Нины. Коля строго зыркнул на него и на ходу легонько пнул его в бок. — На ковер сядь, жопку простудишь, а тебе ещё рожать. Федор поднял брови и наигранно посмотрел на него, на что Коля лишь пожал плечами, мол, а что такого, обычное дело. Он резво подскочил к розетке и с громким «тадам» щёлкнул переключателем. Гирлянда на его шее загорелась, осветив довольную улыбку и разведённые руки. Федор подвинулся чуть ближе, чтобы было видно игрушки. Свет с кухни падал на паркет блеклой жёлтой полоской и задевал лишь огрызок комнаты, но теперь, когда Гоголь засиял в прямом смысле слова, стало светлее и теплее. Коля. Его Коля, абсолютно и полностью его, как домашний кот, мурчащий на руках. — Поверить не могу, что это наша квартира и что мы уже два месяца официально встречаемся… — хмыкнул Федор, вытаскивая из коробки свиток с маленькими шариками, заботливо завёрнутыми в пузырчатую пленку. Он осторожно выложил их в разложенную на полу кофту, а пленку отдал радостно пискнувшему Коле. — Я осенью и думать о таком не посмел бы. — Ну, я бы не сказал, что официально… публика здесь, конечно, всякая, но слухи все-таки — страшная вещь, — нараспев ответил занятый пленкой Коля. Федор пожал плечами, поёжившись. Синяк на рёбрах, оставленный пару недель назад, до сих пор болел, а Коля всё ещё ходил с заживающими костяшками, после того, как местная шпана решила, что держаться за руки — не по-христиански и не особо натурально, радугой несёт, после чего накинулась на них, как воробьи на крошки. А теперь вот, пустяковое время спустя, они сидели в гостиной и пытались что-то делать к новому году. Гирлянда мигала на Коле, как полицейские огни, только остервенелое лопанье пузырьков мешало образу злого мента. Оба снова надолго замолчали, каждый занятый своим делом: Коля выпутыванием себя из гирлянды и попытками найти другой цвет, Федор копанием в чужом прошлом. — И все же, почему ты с новым годом так тянул? Я имею в виду с приготовлениями. Игрушки и шарики ровными рядами были разложены на старой темной толстовке. С них сыпалась пыль и чуть ли не прах бывших хозяев, пачкая ткань, но не попадая на пол или ковер. Коля возился с ёлкой, остановившись на бело-красных мигающих огоньках. Ёлка пару раз опасно кренилась и грозилась упасть, но ее заботливо перехватывали и возвращали на место, ругая неустойчивость банки, в которой она стояла. Услышав вопрос, Коля пожал плечами и перевел смущённый взгляд на Федора, до сих пор сидевшего на полу. — Мне просто показалось, что ты не очень праздник любишь, вот я и молчал до последнего, чтобы тебя не нервировать. — Как благородно с твоей стороны, — фыркнул Федор и поднялся на колени, поморгав пару секунд, а затем и в полный рост, схватившись за стену и потряхивая головой. Коля хотел что-то сказать, но вышел странный беспокойный звук, больше похожий на скулеж, нежели на речь. Федор махнул рукой, мол, все нормально, и поковылял к Коле, всё ещё часто моргая. — Ага, конечно, просто когда ты хмурый — мне обычно перепадает. — Его голос звучал насмешливо и притворно жалобно, но Коля все равно обеспокоенно следил за ним. — А ты и не рад этому, да? — Ну, — он на секунду улыбнулся так ярко и хитро, что Федору захотелось зажмуриться от этой лукавой улыбки, чтобы глаза не резала, — это уже другой вопрос… — Знаешь, ты сейчас похож на те сообщения со скобочкой на конце. Псих. Коля зловеще булькнул смехом злодеев из мультиков и поднес к лицу красную лампочку от гирлянды, из-за чего у него покраснели уши, глаза и нос, но жутко он при этом не выглядел, разве что для человека, который боится клоунов-гномов. Федор улыбнулся и щёлкнул его по носу. — Ёлку ровнее держи, гном. Часы послушно отстукали пятнадцать минут, зависнув на отметке «22:15» и встали. Федор нахмурился, второй раз за десять минут глядя на часы и второй раз за десять минут увидев одну и ту же цифру. — Коль, у нас часы встали, — крикнул Федор с кухни, подойдя к двери, чтобы его сожитель в зале услышал. Тишине, которая наступила на следующие несколько секунд, Федор нахмурился и вернулся к своей нарезке крабовых палочек, покачивая головой. — Только давай без пошлых шуток, а? По квартире разнёсся оскорбленный вздох и его хозяин с шумом влетел на кухню, весь опутанный гирляндой. Федор скосил на него взгляд и закатил глаза, отправляя кусочек в рот. Искусственная окрашенная рыбная херня. Он скривился и продолжил нарезать палочки, с беспокойством смотря на горку сыра, которой явно было меньше, чем сказано в рецепте. Остальной сыр пластами лежал на бутербродах и брать его у Федора бы рука не поднялась. — Слушай, а давай без салата? И так нормально будет, — предложил Коля, положив подбородок на чужое плечо. Он ловко стянул одну палочку, за что тут же получил шлепок по руке. — Ай-й-й, нечестно! Ты же сам ешь! — Так я же и готовлю. Ты уверен, что без салата обойдемся? Коля кивнул, стянул уже нарезанный кусочек, получив вместо шлепка злобный взгляд, и легко чмокнул Федора в щеку, улетучиваясь куда-то. Достоевский тыльной стороной ладони потёр место, по которому мазнули губы, и ссыпал уже нарезанные крабовые палочки в тарелку для супа с кукурузой, морковкой, огурцами, сыром и кубиками яиц, а затем скупо полил все это майонезом, недоверчиво поглядывая на смесь. Вроде по рецепту, а вроде на другом сайте иначе написано. Перемешав все, он оглянулся и, не заметив никого на кухне, попробовал. — Есть можно, — пробормотал Федор и сам себе кивнул. — А? Ты что-то говорил? Светлая макушка Коли показалась в дверном проёме. Теперь он был без гирлянды, но зато с маленькой новогодней шапочкой, пришпиленной к волосам. Федор покачал головой и слегка улыбнулся. В той коробке, которую они принесли от бабушки Коли этой шапки точно не было, Федор сам раскладывал всё, что нашел внутри, а внутри он нашел только старые, даже побитые игрушки и много пыли. — Во-первых, ты откуда шапку взял? Опять набеги на сувенирные лавки? А во-вторых, почему ты всегда слышишь то, что тебе не надо? Как я мусор прошу выбрасывать, так ты на слышишь, а как… Федор бы ещё долго возмущался, покачивая мокрой крабовой палочкой, как указкой злого учителя, но заткнулся, когда он услышал запах мандаринов и печенья, а ещё почувствовал теплые губы. Коля одной рукой обхватил его подбородок, а второй упёрся в столешницу, к которой оказался прижат Федор. Он шумно вздохнул, удивлённо моргнув, и почти отшатнулся так, чтоб удариться бедром о гарнитуру, но его перехватили быстрее и прижали к себе. Он слабо забрыкался, уперев руки Коле в грудь, но тот только улыбнулся и царапнул пальцем его щеку. Крабовая палочка шлёпнулась на пол, но внимание на нее все равно никто не обратил. Живот скрутило и Федор в который раз пожалел, что критиковал выражение о бабочках в животе, потому что сейчас ему хотелось только упасть в мягкое тепло и раствориться там. Ноги подкосились, пришлось схватиться за чужие плечи, чтобы не упасть на пол и не разбиться о холодную плитку. Отпустит — точно разобьётся. Но он никогда-никогда больше не выпустит свое персональное солнце из объятий, чтобы ему не твердили родители и общество. Его солнце пахнет печеньем и мандаринами, мягко гладит его щеки, целует в нос, заставляет надеть перчатки, делает чай и мешает читать вечерами. От его вида сердце начинает беспокойно ныть и Федор задыхается, руки болят от того, что не может его обнять. Может. И обнимает. — Ты мятой пахнешь. Я даже про помятую футболку шутить не буду, — шепчет Коля ему в губы и Федор трескается в улыбке, обвивает руками шею, укладывая голову на плечо. Сердце стучит. Быстрее обычного, разве что, а ещё непонятно чье конкретно, но мило верить, что их сердца бьются в унисон, пусть избито, пусть банально, но Федя все равно улыбается этой мысли и закрывает глаза. — А ты печеньем. И мандаринами. Коля тихо смеется и поглаживает его одной рукой по спине, еле касаясь мягкого хлопка, но у Федора все равно мурашки от этого тепла. И кухня кажется чем-то бесконечно далёким, белым снегом за окном, например. Мир обходит их стороной, оставляя наедине. Часы затихают, холодильник не бормочет, снег бесшумно стучит по стеклу и уходил, гонимый ветром. Пахнет ёлкой, салатом, украденной крабовой палочкой, сыром и почему-то глинтвейном, хотя о нем и мыслей не возникало. Пахнет новым годом. *** — Это, похоже, пицца. Сиди, я открою. Коля вскочил с дивана и потопал к двери, а Федор с интересом посмотрел ему в след. Он стоял на диване, крепя край гирлянды скотчем к потолку. Время так и осталось на десяти, а ёлка всё ещё стояла наполовину начатая, наполовину раскуроченная. Гирлянда не хотела клеится к выкрашенным стенам, а натяжной потолок не выглядел надёжным. Белый мигающий лучик протянулся по периметру всей комнаты, но с последней крепёжкой возникли проблемы — изолента закончилась и пришлось перейти на офисный скотч, который как раз таки и брыкался, отказываясь клеиться. Федор хмурился и раз за разом как-то пытался ухищриться. А скотч в свою очередь раз за разом отклеивался и прилипал лишь к пальцам, игнорируя стену. Коля шумно сложил коробки на заваленный кофейный столик, и полез к Федору. Диван под его весом прогнулся и скрипнул, но не сломался, хотя запросто мог бы. Месяца два назад, только после того, как съехались, кто-то из их друзей оставил на синей обивке заметную такую дыру, когда захотел попрыгать на диване в пьяном угаре. Больше друзей не водили на квартиру. — Помочь? — Коля просунул свой нос, с любопытством глядя на безрезультатные попытки Федора укротить скотч. Тот по прежнему отваливался, стоило убрать руку, а гирлянда падала. Достоевский дёрнул плечом, мол, кыш отсюда, но Коля все равно полез к нему, помогая держать провод, пока Федор снова и снова отматывает кусочек клейкой ленты. — А если попробовать за гардину зацепить? Коля кивнул на шторы, висящие в полуметре, и придирчиво оглядел мигающего ужа в руках. Он извивался и норовился упасть, победно мигнув на прощанье, но Коля встряхнул его и гирляндный уж присмирел. Федор скосил на него подозрительный взгляд и пожал плечами, примеряя длину гирлянды. — Попытаться можно, но я не уверен, что она не оборвется, — неуверенно протянул в ответ Федор и перелез с подушки на подколотник, схватившись за стену. Гоголь подал скотч и пристроился рядом, протягивая провод к карнизу. Опутав кончиком набалдашник, Федор тщательно обмотал ненадежную конструкцию скотчем. Теперь гирлянда шла по периметру комнаты и, срезав один угол, мигала одним огоньком за тюлевой шторой. Довольно оглядев то, что они сделали, Коля спрыгнул на пол, неустойчиво покачнувшись на пятках. Федор плюхнулся на диван и оглядел комнату. — И, чтобы ты знал, это карниз, а не гардина. — Ага, конечно, а как тогда внешняя сторона подоконника? Федор удивлённо на него посмотрел и устало вздохнул, как старший брат маленького идиота. — Отлив. — А как он тогда выходил встречать ее на карниз? Ну, помнишь, она дорогу домой забыла и он пошёл ее встречать и наебнулся? — настаивал на своем Гоголь, хмуря светлые брови. Федор открыл рот, но, просидев несколько секунд в этой глупой позе, поджал губы. — Возразить тебе вроде и нечего, но ты же херню говоришь… — пробормотал он, недовольно покачивая головой. Коля рассыпался в тихом хихиканье и похлопал его по плечу с ободрением «в этом суть жизни, Феденька». Феденька сердито на него посмотрел, разве что зубами не клацнул, и принялся разгребать бардак на столике. Грязь от старых игрушек он смел в пустую коробку, определив ее под мусорку. Туда же отправились бумажки, этикетки, от скуки сделанные звездочки-оригами и несколько разбитых шариков. Ёлка по прежнему стояла лысая, с одной гирляндой и парой сиротливо стукающихся о ветки шариков. — Слушай, может Бьянку позвать? Федор фыркнул на вопрос Гоголя, сгребая игрушки в кучу, чтобы удобнее их развешивать. Коля завис в телефоне на диване и помогать не собирался. Быстро цепляя на ветку разноцветные игрушки и шарики, Достоевский придирчиво оглядывал общую картину и перевешивал все с места на место, стараясь сделать так, чтобы не выходило пролысин. Диван скрипнул и Коля пополз к ёлке, задев по пути что-то на столике и выругавшись. Оставшиеся десять цветастых горошин-переростков Гоголю было поручено словить и развесить самому, а Федор выудил из кармана джинс телефон и уткнулся в мессенджер, выискивая диалог с подругой. Одно непрочитанное от «Бьянка» висело в самом низу списка чатов. Федор кашлянул, и открыл диалог, цепляя глазами старые сообщения. Вереница пропущенных, адресованных ему звонков, а за ними смазанная фотка, где светловолосая девушка прикладывается к бутылке и лыбится во все тридцать два, а на фоне Гоголь заносит над кем-то кулак, злобно скалясь. Затем уже пропущенный с устройства Федора и троеточие. «Тчки прихнак дрочкь))))». И снова тотальный игнор, несколько пропущенных, запоздалое оповещение Бьянки о том, что она «заберет пёсика Феди на прогулку» и тишина. Достоевский как сейчас помнит, как Коля смущённо чесал нос и мялся на пороге, после того, как кое-кому пришлось забирать горе-алкоголиков из вытрезвителя. На утро оба белобрысых клялись, что сожалеют и такого никогда не повторится, но Федор лишь рукой махнул, мол, ладно, обмывали новоселье. Проигнорированное сообщение двухмесячной давности клятвенно заверяло, что в следующий раз все будет цивильно. Когда будет этот «следующий раз» Федор не уточнял, но его Гоголь, вроде, дольше, чем на десять часов больше не пропадал. — Так что? Коля с кряхтением встал с корточек и отряхнул руки, выжидающе глядя на Федора. Тот неопределенно пожал плечами и мотнул головой, так что сам даже не понял, что означает его жест. — Вы уйдете в пьяный запой, а я сам все не съем. — Так всего раз было, да я вообще не пью, чес слово. Ну Федь, ты же знаешь, если её не позвать, она сама придет, только шуму больше будет, — заныл Коля, запуская лапу в пакет с сырными чипсами, за что получил угрожающий взгляд и, пробормотав что-то неразборчиво, выпустил жменю, чтобы забрать всего одну-две штуки. — Кого мне это напоминает… — хмыкнул Федор, продолжая внимательно следить за рукой Коли, чтобы тот не выгреб все разом, а то куда ещё могла пропадать вся еда на сходках и встречах. — Думаешь, реально придет? Гоголь кивнул, воровато подцепил крабовую палочку и, сунув ее в рот, поднял руки в знак капитуляции. Федор покачал головой и вернулся к телефону. Никаких поздравлений. Одно висящее уведомление от телеграмм канала с новостями, и сообщение от сотового оператора о новогодней акции. В ноль-ноль разве что стрельнет сообщение от сестры с сухим «удачи в новом году» и несколько коллег вспомнят о его существовании. Отец не позвонит и не напишет, как делал последние пять лет. По квартире раздался громкий и настойчивый стук. Оба одновременно тревожно посмотрели на дверь, подскочив на ноги. Стук прекратился и за дверью завозились. — Не ссыте, не военкомат. Коля вздохнул и поплёлся открывать, недовольно бурча себе под нос. Коридор от зала отделял то ли длинный комод, то ли переоборудования под комод стенка, Федор до конца сам не понимал, главное, что на нее было удобно упираться спиной и сидеть на полу, вытянув ноги, а если так сидеть, то входную дверь видно, а вот тебя со стороны двери — нет. — Гоголятко! Как я рада тебя видеть, ты не представляешь! — послышался довольный визг и Федор скосил глаза на девушку, которая налетела с объятиями на Колю, стараясь его уронить. — А где спрятался Федя? — Помогите, — протянул Федор, поднимая руку, чтобы его заметили. Бьянка процокала на своих каблучках в зал и уперла руки в боки, осуждающе глядя на сидящего на полу Федора. Тот лениво махнул ей и закрыл глаза, откидывая голову назад. — Если сейчас скажешь не сидеть на холодном, потому что мне ещё рожать — я тебе врежу. Коля подавился смехом и нелепо хрюкнул, от чего засмеялся ещё сильнее. Бьянка всплеснула руками и ее крохотное светлое пальто заметалось по комнате, возмущаясь отсутствию должного украшения. Федор улыбнулся краем губ и поднялся на ноги, отряхнув колени от грязи. — Как будто силёнок хватит, — фыркнула девушка и упорхнула на кухню, громко ругая небеса за то, что «два остолопых лося свалились ей на голову». — Вспомнишь солнце вот и лучик? — Коля подкрался совершенно незаметно и Федор вздрогнул от неожиданного голоса. — Или тут больше про говно подходит? — Я все слышу! На кухне что-то загрохотало и в проёме показалась разгневанная Бьянка с чуть размазанной помадой и пятном шоколада на губе. Она строго погрозила им пальцем и вернулась. — А мы и не сомневались, — хмыкнул себе под нос Федор, оглядывая, чтобы ещё сделать, чтобы не чувствовать себя потерянным. *** Следующий час Бьянка руководила «мальчиками» и мобильно пыталась переделать их квартиру. Она кричала на Колю, Коля кричал на нее и вместе они кричали на Федора. Тот молчал, молчал, послушно пылесосил под диваном и мыл посуду, а потом, когда крики доходили своего пика, громко рявкал на них, так, что температура падала на несколько градусов, и минут десять наслаждался тишиной, пока Бьянка и Гоголь не начинали спорить по поводу того, сколько горошка надо в оливье или прочей мелочи. Пока развешивала бумажную гирлянду из звёздочек под люстрой, она рассказывала, что ходит по домам своих друзей, как колядная коза, готовит у них, прибирает, помогает нагнать новогоднее настроение, забирает всю еду и уходит дальше. Саму года два назад выгнали из дома, так она до сих пор по квартирам кантуется и перебивается непостоянным заработком. Куда платят, туда и идёт. Официантка, уборщица, няня, вожатая, даже как-то на переводчиков занесло, правда ее оттуда быстро выгнали, узнав, что из языков она владеет только русским и шведским, который учила, чтобы быстрее всех смотреть новые серии любимого сериала. Все это она тоже, в который раз, рассказывала, пока болтала ногами, сидя на столе и с аппетитом уминая свежее оливье из глубокой металлической миски. Коля увлечённо кивал на все ее рассказы, усевшись на перевёрнутом стуле, а Федор лишь устало теребил чайный пакетик на полу, ленясь поставить воду. — Ой, мальчики, я побегу, — Бьянка вскочила со стула и действительно побежала, на ходу навешивая на шею розовый дождик. Тот никак не вязался с ее хрупкой маленькой фигурой и кукольными чертами лица, и казался гавайским боа как минимум. Она стремительно цокала по квартире, стараясь что-то найти, а Коля и Федор с интересом следили за ее метаниями. Один, сидя на столе и покачивая ногами, быстро заняв ещё теплое место Бьянки, а другой, привалившись спиной к посудомойке. Остановившись в пороге, она прыгала на одной ноге, пытаясь поправить лаковый сапожок, но вдруг всплеснула руками и умиленно прижала ладони к щекам. — Вы такие котики, я не могу. Федор тихо фыркнул, прикрывая глаза, а Коля громко мяукнул, прикладывая руки к макушке. Бьянка захихикала и, справившись с обувью, чмокнула одного «белобрысого кота» в щеку, а «другого буку» потрепала по волосам, не утруждаясь наклоняться. Им обоим до сих пор доставались умиленные взгляды, стоило сесть рядом. Бьянка забирала Гоголя из отделения полиции в третьем часу ночи, силой кормила Федора во время экзаменов, держала волосы над унитазом, давала конспекты, утирала слезы и брала в долг космические суммы денег. Она прилепилась к ним ещё с пятого класса и не думала куда-то их отпускать. Милая солнечная Бьянка с готовой слезной жилеткой и горячим чаем посреди ночи. Шумная, заботливая, сентиментальная, резкая и вспыльчивая она имела лишь одну привычку, на которую Федор и Коля синхронно закатывали глаза. Очень двусмысленные взгляды и хихиканье каждый раз, когда они как-либо взаимодействовали. Будь то просьба сделать чай или погреть руки в чужих карманах. Бьянка всегда все знала сама, без исповедей и признаний. Она ко всему была лояльна и все прощала, стоило накормить ее чем-нибудь. А раз прощала, то очень быстро забывала и к теме больше не возвращалась. Но вот когда семь месяцев назад застала их целующимися на балконе — вцепилась в их пару, как клещи. Временами даже Коля крутил ей пальцем у виска, выставляя за дверь, на что она громко фыркала что-то оскорбительное и уходила гулять, неизвестно куда и неизвестно насколько. В ее духе заявиться на новый год, сделать оливье, оповестить их о том, что они прекрасны и улететь вместе с внезапным снегом, сама маленькая, как снежинка, и так же за щеки кусает. И дверью на прощание хлопнет, крикнув «аривидерчи». — Обожаю ее, блять, — вздохнул Коля, растормошив волосы ладонью. Челка упала на глаза и он тряхнул головой, то ли пытаясь убрать ее, то ли наоборот. Федор вздохнул и поднял руку, слепо пошарив по столешнице. Коля внимательно проследил за его действиями и улыбнулся. — Если ты ищешь нутеллу, которую Бьянка принесла, она чуть левее и ближе к краю, только осторожно, не наверни ее, а то я тоже хочу. Федор сосредоточенно поскреб пальцами столешницу, медленно протянув руку в ту сторону, куда указал Коля. Тот напряжённо следил за этим, поддавшись вперёд. Пару раз Федор цеплял пальцами холодный стеклянный бок банки и тогда Гоголь с видом футбольного болельщика дергался, разве что не улюлюкал. Когда он все же нащупал сладость и достал ее со стола, Коля победно захлопал, выкрикивая что-то нечленораздельное. — Иди сюда, я не хочу банку туда-сюда передавать, — Федор похлопал по полу рядом с собой, зажав ложку в зубах. Коля шумно спрыгнул со стола, задев ногой пластиковый стул, и упал рядом, вытягивая длинные ноги. Федору всегда казалось, что ещё немного и Гоголь может лечь поперек кухни, если сильно постарается. Несколько сантиметров роста, разделяющие их, вылазили вот в такие моменты, когда Достоевский с поджатыми коленками кажется пятилетним ребенком, на фоне длинного Коли в полосатых разноцветных носках. Дырявых на больших пальцах, между прочим, а ногти накрашены черным лаком, когда на нем Бьянка тренировалась делать педикюр. — Ты так и будешь с накрашенными ногтями ходить? Гоголь пожал плечами, забирая у Федора ложку. На это он лишь потянулся к ящику за другой и стукнул ею по лбу Коли. — А что, мне нравится. — На руках бы хоть сделал что-ли. Коля что-то возмущённо просопел, всплеснув руками и чуть не задев Федора ложкой, но быстро успокоился, отобрав банку. От сладкого зубы сковывало, а язык лип к небу, как будто жуешь старую ириску. Но это была не ириска, а шоколад, поэтому Федор довольно облизнул ложку и оставил ее во рту. Коля, который сумел за раз взять чуть ли не четверть всей банки, довольно облизывался и пытался повесить ложку на нос, но она постоянно падала и с громким звоном прыгала по плитке. В какой-то момент Коля сдался и уронил голову Федору на плечо, щекоча пушистой челкой нос. Федор устало вздохнул, потрепал его по светлой макушке, оставляя банку подальше, и переплел их пальцы, сложив руки себе на колени. Коля что-то тихонько мурлыкал про трёх белых коней, прыгая на январскую вьюгу и большую зиму, а Федор разглядывал потолок и перегоревшую лампочку. На кухне пахло шоколадом, Колей и имбирным печеньем, пачку которого Бьянка забыла на столе. От смеси запаха клонило в сон и почему мелькала мысль, что ужасно недостает корицы. Коля каждый раз морщился, когда кто-то пил кофе с корицей, и брезгливо спрашивал, как это вообще можно пить. Без корицы так без корицы. — Слушай, я все спросить хотел. Неужели ты не праздновал новый год до этого? — Коля шмыгает носом и растирает щеку, на которой уже остался след от водолазки Федора. — Неа, отец вообще праздники не жаловал, день рождения разве что, так что максимум, что я получал — подарок от бабушек, да и то книгу какую-нибудь, но я, кажется, говорил. — Пожал плечами Федор, разглядывая их сцепленные руки. В детстве даже никогда за руки не держался, да и родители не особо рвались браться, а сейчас вот оказывается, что это тепло. — Ты не подумай, что я против был, наоборот, просто как-то не очень дарить семилетнему ребенку энциклопедию Жмурова. Потом привык как-то. Да и шумно это все. — Получается… это не просто наш первый совместный новый год, но и вообще первый новый год? — А не слишком ли много чести? — фыркнул Федор, а Коля лишь глазами блеснул, удивлённо его разглядывая. Он снова опустил голову ему на плечо и вздохнул. — Да ты сам подумай, какое событие в жизни, Феденька. Ух ты ж красавец, невесты толпами так и бегают, да? Или лучше женихи? Помню тебя таким крохотулькой, во-о-от такой был, — Гоголь хихикнул и наглядно свёл пальцы, показывая, какой Федя был. Оказывается, на кончике указательного у него умещался. — Ну все, все, мы поняли, что ты у нас великий актер, тише давай. — Неужели наш Федор-не-спортсмен-не-комсомол-зато-красавец-Достоевский засмущался? Кстати, а я вот насчёт комсомольца не уверен. Ты же вылитый партиец-коммунист, или кем там были комсомольцы. Федор усмехнулся, запустив руку ему в волосы и оттянув пряди на затылке. Коля податливо придвинулся ближе, опуская голову, чтобы Достоевскому было удобнее раскурочивать его косу и по новой заплетать. — Когда я родился комсомол уже упразднили, Коль. — А откуда я знаю, когда ты родился?! Предъявите-ка паспорт, товарищ Достоевский. И вообще, почему Достоевский… — Гоголь резко поднялся, айкнув, когда Федор притянул его за волосы обратно, укладывая на плечо. — Лично я думаю, что тебе гораздо больше подошла бы фамилия… да хоть Яновский. Федор Яновский… — Эй, мне моя фамилия нравится, а замуж не так зовут вообще-то, — в его голосе проскользнула обида, но он гордо хмыкнул, накручивая светлый локон на палец. Расплести всю косу руки не дотягивались, а вот челку Федор теребил постоянно, заставляя Колю тявкать и ревниво накрывать свои волосы, чтобы до них не добрались. — А ты мастер по приглашению замуж? — удивлённо пробормотал он, перехватывая чужие пальцы. Федор лениво дёрнул рукой, но Коля упрямо положил его ладонь себе на макушку и погладил себя чужой рукой. — Было с кем практиковаться, Николай Достоевский. — Интересно будет послушать вашу историю, Федор Яновский. На кухне повисла приятная тишина. Она потрескивала в ушах, как старый граммофон, и неохотно проигрывала отрывки мыслей-пластинок. Коля тихо улыбался и разглядывал подоконный фикус, а Федор разглядывал его. Он семь месяцев назад тоже вот так вот лежал на его плече, курил горькую сигарету и дышал пьянью. Всего пару раз случалось, чтобы Коля заваливался домой в стельку, а тогда повод обнаружился, и повод серьезный — дворовой шут влюбился. Выяснилось это несколькими минутами позже, когда он пьяно поцеловал Федора, а на утро ничего не вспомнил. И вот спустя каких-то сто пятьдесят восемь дней лежит у него на плече и греет его руки своими. А Федор Достоевский задерживает дыхание, чтобы не тревожить его лишними движениями, поднимает глаза к потолку, губы в улыбке кусая. Телефон в заднем кармане джинс раздался трелью и Коля неохотно вскинул бедра, пытаясь выцарапать телефон из-под себя. Выключив надоедливый будильник, он вздохнул и потянулся. Федор исподлобья наблюдал за тем, как он резко встал и разминал ноги, опираясь о стол. — Поднимай попку, без тридцати две тысячи двадцать третий, — Коля смахнул мусор со стола на пол, при этом несколько крошек попали на Федора, захватил все съестное и направился в зал. — Бля, я вообще в двадцать первом где-то завис. Федор согласно угукнул и тяжело поднялся с пола, потирая поясницу. Будь здесь Гоголь, наверняка пошутил бы про старость не в радость, но он чем-то шумит в зале. Достоевский захватил с собой наполовину пустую нутеллу и поплелся к нему. — Слушай, я, конечно, поздно сообразил, но давай без подарков? — Коля поднял глаза на привалившегося к дверному косяку Федора и пожал плечами. — Можешь считать, что мне похуй, но я на самом деле просто забыл. — Окей, я сам ничего не покупал, — ещё раз пожал плечами Коля и упал на диван, похлопывая возле себя. Федор закатил глаза, но все же залез с ногами на подушку, обнимая колени. Коля хмыкнул и потянулся за пультом, скосив взгляд в сторону. — Ты такой взлохмаченный, как воробышек. — Ой ли, Кролик, — фыркнул Федор и уставился на экран, улыбаясь краем губ. Коля забивал в поисковике какой-то новогодний фильм, из тех, что крутят всю неделю перед праздниками, а Федор пустым взглядом следил за ним. Буквы плыли перед глазами, а яркий экран телевизора слепил даже в комнате, освещенной множеством гирлянд. Раньше на новый год Федор видел только салют из окна, который запускали соседи, а отец изредка разрешал засидеться до двенадцати. Праздник год за годом не менялся — на завтрак яичница с двумя яйцами и ветчиной, она пахнет здорово, но не вкусная, если остынет; потом сразу в пустой двор, смотреть, как в соседских окнах мигают огоньки и довольные дети носятся по комнате; снова домой и за книгу, выслушать похвалу отца, что учишься даже на каникулах, и стерпеть поцелуй в щеку от бабушки, даже если она мерзко пахнет и хочется проветрить комнату; вечером пристроиться у отца под боком и вдыхать запах пива, пока он тебя обнимает и выбирает передачу на вечер. Так, вообще-то, каждый день, разве что в новый год ночное небо разукрашивают огнями. Угольки рассыпаются по черной ткани и тухнут в деревьях ближайшего парка. Отец смешно ворчит и увеличивает громкость на несколько делений, спрашивая, нормально ли Феде. Мальчик кивает и отворачивается от окна, чтобы потом, в комнате, стоять на носочках, не дотягиваясь до подоконника, и ждать запоздавших огней. Отец не дарит подарки, говорит, что это такой же день, как и остальные, в доме никогда нет ёлки, а салаты они могут сделать в какой угодно, день, стоит попросить. — Федь? Все нормально? — Коля трясет его за плечо и в белом свете от экрана глаза у него неестественно голубые, но вот сцена меняется и глаза у него меняются тоже — теперь они карие, как человеческая масса в аэропорту. Федор фильм не смотрел, но знает, что главный герой в ней потеряется, и теряется сам, закусывая губу. — Эй? — Мне… — он сглатывает, отводя взгляд вниз. Взгляд утыкается в стол, а лучше бы в ёлку или окно. Коля уже успел уничтожить пачку чипсов, но еды от этого не убавилось. Лет пятнадцать назад на новогоднем столе стоял лишь повседневный ужин, разве что холодный. Пицца тоже холодная, только вот она первая за полгода, и на упаковке гордо нарисован розовый бантик. Федор прикусил губы, резко вставая с дивана. — Я позвоню отцу. — Федь, ты уверен? — Коля обеспокоенно разглядывал его, отложив телефон в сторону. Федор резко кивнул и Коля вздрогнул, закусив щеку. Виновато так смотрел, словно и правда провинился в чем-то. — Да, все в порядке. — Может завтра? Федор нахмурился и скривил губы, отводя взгляд на окно, а Коля обеспокоено хватался за его руки, тянул на себя и хотел обнять, но оставался на месте, беспомощно глядя на него снизу вверх. — Нет, я должен сегодня позвонить отцу, даже если он наорет или не ответит. Праздник, как никак, по хорошему приехать должен. — Если что, я буду здесь, хорошо? — вопрос Коли утонул в тишине. Федор схватил свой телефон со столика и выскочил на кухню, а из нее сразу на балкон. Мороз ударил в лицо горсткой снега и отскочил в сторону. Федор глупо поморщился и дрожащими пальцами набрал номер, даже не зайдя в телефонную книгу. Лишь когда послышались мерные гудки, он глубоко вздохнул. Отец стоял возле него, привалившись к перилам, и улыбался. Воображение дорисовывало ему сигарету, хотя отец ни разу при Феде не курил, пусть мальчик и находил пустые пачки в карманах пальто. Он возвращался после смены уставший, долго сидел на кухне в темноте и пил крепкий чай, особенно когда операции проваливались. — Федя? Голос сиплый и удивленный, как и пять, и десять, и пятнадцать лет назад. Федор вздрогнул, схватив воздух ртом. Телефон еле слышно потрескивал, но отец тоже не говорил ни слова. Молчал. Наверное, злился. Не дышал в трубку и не ругался, а просто ждал чего-то. — Привет… пап. — Как дела? Федор сглотнул, барабаня пальцем по замёрзшим перилам. Кончики пальцев прилипали к металлу, а снежинки обжигали кожу. — Нормально, а ты как? — Все хорошо. — Как там Коля? Он вздрогнул, чуть не выронив телефон. Руки тряслись. Водолазку продувало нещадно и ветер, кажется, даже оставлял ожоги на шее и груди. Федора колотило, пока он мертвой хваткой вцепился в телефон, боясь даже вздохнуть полной грудью. — Слушай, пап, я тут хотел… — Нет, подожди. Можно я сначала. — Да, конечно, — Федор запнулся и оборвался, шмыгая носом. Он перевел взгляд вверх, где в паре метров над ним навис соседский балкон. С грязным и почерневшим полом. Капли, падающие с него, в полете, кажется, превращались в лёд и разбивались о плечо Федора, но тот все на стоял на месте, внимательно вслушиваясь в то, как отец вздыхает и нервно барабанит по чему-то пальцем. Прямо как Федя. Последний раз он слышал голос отца два месяца назад, когда он кричал на него и выгонял из дома. Он весь покраснел, выглядел так, словно ещё секунда и он лопнет, забрызгав маленькими частичками себя всю квартиру. — Федь, я много думал после того, как ты… рассказал мне о вас с Колей. Я все никак не мог уложить в голове, что мой сын спит с мужчиной. — Пап, пожалуйста, — на выдохе попросил Федор, нахмурив брови. — Нет, я не договорил. Я очень резко тогда отреагировал, просто потому, что не понимал, что должен делать и правильно ли вообще это. Я так злился на тебя, на то что ты больной и неправильный, что совсем забыл, что ты мой сын и я тебя люблю. Даже если ты не тот маленький мальчик, который сидел у меня в кабинете, ты все равно мой сын. Ты падал и разбивал коленки, я любил тебя, ты отказался от образования врача, я любил тебя, и если ты сам выбрал, кем ты будешь, я все равно буду любить тебя, потому что не смотря ни на что, я буду твоим отцом, а ты — моим сыном. Пусть я до сих пор считаю, что это неправильно — Коля хороший мальчик и ты можешь позаботиться о нем, главное, чтобы ты был счастлив, с ним или с ней. Я же совсем недавно это понял, хотел позвонить тебе сегодня, а ты, вот, уже… Федор вздрогнул и ветер на секунду стих. Снежинки повисли в воздухе, блестя в вечерних рыжих фонарях. На экране сложилась цифра три, когда между ними снова повисло молчание. Федор впервые за эти три минуты увидел украшенный тёплыми огнями проспект, спешащих черных букашек-людей и жуков побольше — машины. Отец когда-то рассказывал ему, что ночью, когда все дороги пусты, по ним гуляет одинокий доктор, опоздавший на операцию, и ищет больницы, где не хватает рук, а если не находит — устраивает автокатастрофы, чтобы помочь докторам. Федор сжимает телефон и выдыхает густой пар. — Ты… извиняешься? — Нет, этого я в слух точно не скажу, — в голосе отца слышится усмешка и он вздыхает, громко хрустя шеей. Федор улыбается в пустоту и она уже не кажется такой темной, как три минуты двенадцать секунд назад. Небо чёрное, да, а вот дорога в пяти этажах под ним — светится от огоньков и гирлянд. — Вау, как мило, что за подарок на новый год. Ты его, кстати, так и не празднуешь? Отец недовольно цокает и звенит чем-то стеклянным на фоне, тихо ругнувшись. Федор закатывает глаза и дышит на заледеневшие руки, которых уже не чувствует. — Не, до сих пор считаю, что это глупость несусветная — праздновать смену листа в календаре. — Может ты и прав, но люди хотят праздника, хотят тепла и любви. Дверь за спиной тихо скрипит, но он даже не поворачивается. На плечи накидывают плед, а под ноги суют тапки, и, дав лёгкий подзатыльник, скрываются в доме. Федор улыбается. Его всё ещё колотит, но уже не так сильно, пусть пальцы на ногах он по прежнему не чувствует. Закончит разговор и сразу в квартиру, в тепло, к Коле. На столике остался старый чай, холодный и горький, но Федор заварит ещё, а пока будет ждать — обнимет Колю под руками, греясь о него. — Люди вообще странные, Федь, ты же знаешь. — Да, люди очень-очень странные… Отец улыбается, судя по голосу, как пятнадцать лет назад, как три месяца назад, и Федор улыбается тоже. Он стал слишком часто улыбаться для вечно хмурого и больного ребенка. Вырос что-ли… Федор заканчивает разговор, пожелав отцу хорошего нового года, на что тот цокает и неловко шутит, и торопится домой, чуть не подскользнувшись в пороге. Коля сидит на кухне, на столе, конечно, и строго смотрит на него с чашкой в руках. Ее он вручает и раздается агрессивным монологом о том, что надо хотя бы тапки с собой брать, и вообще, если Федор опять заболеет, то он его лечить не будет. А Федор улыбается глупо и радостно, отставляет чашку на стол и целует его робко. Коля запинается на слове и пищит, что у него руки холодные и губы вообще-то тоже. *** — Так, без пяти новый год, сиди тут, разлей что-нибудь, мне спрайт, наверное, и напиши желание на бумажке, я сейчас вернусь, — Коля сорвался с дивана и, на ходу впрыгнув в тапки, вылетел из квартиры, не закрыв дверь. Федор любопытно вытянул шею, но с дивана ничего не увидел и пожал плечами, снова обращаясь к столу. «Один дома 2» замер на том моменте, который Федор видел в каком-то меме, да и вообще весь фильм растащили на что попало, он и не смотрел-то особо. Из двух заказанных пицц осталась одна, теперь сиротливо ютившаяся посреди вакханалии закусок-перекусок. Федор выудил пластиковый красный стаканчик и штоф, которых у них никогда не водилось, замер на несколько секунд, разглядывая их, а затем уверенно налил шипящую газировку из зелёной бутылки в стакан для виски. — Желание… — Федор потер кончиками пальцев глаза, надавливая до пестрых кругов. Желание он последний раз загадывал на десятом дне рождения, но школа не сгорела и загадывать он перестал. Он вздохнул и оглянулся в поиске бумажки. Пришлось пожертвовать страницей из пустого ежедневника, в котором не было ни единой записи по делу. — Желание… Он откинул голову на спинку дивана, закрывая глаза. В детском саду они пели «каравай-каравай» и выбирали из двадцати детей, а сейчас он мог выбрать все вещи мира и они обязательно сбылись бы. — А сбудутся? — Конечно. Федор медленно открыл один глаз, прищурившись. Коля подкрался тихо, как кошка, и в руках у него не было ничего, что может взорваться или уничтожить дом. У него вообще ничего в руках не было. Федор подозрительно оглядел его и подвинулся вправо, а Коля тут же плюхнулся рядом, вытягивая длинные ноги. — Имеет смысл спрашивать, зачем ты ходил? — Коля весело помотал головой и отпил немного газировки, ничего не сказав насчёт тяжёлого резного стакана. Он глянул на часы и, замельтешив, отобрал у Федора ручку и ежедневник. Накарябав что-то кривым почерком, он полез в карман за зажигалкой. — Знаешь о традиции сжигать листик с желанием над шампанским? Шампанского у нас, правда, нет. — он замолчал, глядя на пустую смятую бумажку в чужих руках, и осуждающе нахмурился. — Ты не написал что-ли? Не знаешь, что загадать? Федор пожал плечами, закусывая щеку. Он забрал у Коли ручку и завис, сверля глазами чистый клочок бумаги в линеечку. Два целых отрывка и одна покореженная черная тонкая строчка, а посередине — след от сгиба листа. Он вздохнул и криво вывел дрожащими пальцами несколько слов. Чернила тут же расползлись и их стало не прочесть. Коля довольно кивнул и улыбнулся ему. — Так, ещё две минуты и настанет две тысячи двадцать третий! — Коля что-то ещё счастливо щебетал, но Федор не слушал, разглядывая его лицо. Чуть видные веснушки на носу и старый шрам, разноцветные глаза не пойми какого цвета и улыбка, яркая-яркая такая улыбка, как будто нарисованная. — Коль, а ты счастлив? — Я? — он удивлённо смотрит на него. Федор, склонив голову на бок, наблюдает за тем, как Коля неуверенно шарит взглядом по комнате, но раз за разом натыкается на лицо напротив. И смотрит в глаза. И улыбается. И целует его робко, сцепляя руки. За окном взрываются салюты и телефоны разрываются входящими сообщениями, пиликая в аккомпанемент взрывам и смеху на улице. Соседи радостно кричат и топают. Коля улыбается в поцелуй и шепчет что-то, Федор не слышит что, но улыбается тоже, оплетая руками его шею. В груди что-то трещит, как выпавший снег, и тает, как он же. А Федя тает вслед за ним, чуть не хныча. Он сминает руками чужую футболку и ластится к нему, царапая ногтями плечо. Коля отстраняется, поглаживая пальцами его щеку, и легонько целует в нос. — Я — да. Я счастлив. Он обнимает его, притянув к себе за талию, а Федя перебирает в руках косу, вдыхая запах печенья и мандаринов. Коля теплый. Федя поглаживает его по спине и чуть сам не мурчит, тает и липнет к пальцам, когда его сильнее притягивают к себе. — Вот блин, сбил меня. Теперь будем без желания и пепла в спрайте, — тихонько бурчит он ему на ухо, а Федор хихикает, удивляясь, что умеет это делать. Коля хлопает его по макушке и, судя по голосу, улыбается. — Смеётся он ещё. Ой, бля, я про подарок забыл. Федор отстраняется, серьезно глядя ему в глаза. Коля пристыженно шмыгает носом, но не выглядит так, словно ему жаль. — Эй, мы же договорились без подарков. — Ну, тебе понравится. К тому же, это не только для тебя подарок, — Коля хитро улыбается, чмокает его в нос и снова убегает из квартиры. Федор опять остаётся сидеть на диване, недовольно сложив руки на груди и нахмурившись. Он смотрит на экран блокировки в телефоне и слегка улыбается. Цифры посреди экрана гордо оповещают: 00:01. 01.01.2023. Новогодняя рассылка ботов, поздравление от сестры, предсказуемо сухое, улыбающийся смайлик от отца, фотка от Бьянки, где она наверняка предупреждает о том, что подружилась с мексиканцами и едет продавать начос на другой континент или вообще что угодно, и несколько поздравлений от коллег, друзей Коли и знакомых. — Так, а вот и я, — дверь осторожно закрылась и в зал медленно вполз Коля с картонной коробкой в руках. Он аккуратно держал ее за дно, то и дело поправляя, чтобы не уронить. Федор с прищуром оглядел ее. Самая обычная коробка, в два раза больше, чем обувная. Разве что со странными дырочками под крышкой и розовым бантом. Коля осторожно поставил её на диван и довольно посмотрел на Федора, кивнув. — Погоди, это же не… — крышка подпрыгнула и снова опустилась на место. Федор удивлённое посмотрел сначала на подарок, а затем на нарушителя правил. Коля радостно улыбнулся, кивнув, и открыл коробку. Внутри что-то зашевелилось и Федор с опаской заглянул внутрь. В ней на цветастой подушке свернулся котёнок, потерянно глядя на него огромными угольками-глазами. — Котёнок, — на выдохе с улыбкой прошептал Федор, осторожно поглаживая малыша по черной голове. Казалось, что в коробке сидит, притаившись, маленький клочок пустоты и блестит ониксовыми пуговичками. Он тревожно мяукнул, когда Федор аккуратно вытащил его из коробки, поддерживая под пузо, но, обнюхав брюки, потоптался на чужом колене и успокоился. — Я пару дней назад его в подъезде нашел, вспомнил, что ты котов любишь, но хотел подарок сделать, поэтому отдал соседям на несколько дней, хотя постоянно у них тусовался, чтобы кошак ко мне привык, — с улыбкой объяснял Коля, но Федор на его голос даже не повернул голову, полностью занятый маленьким котёнком, который пытался вскарабкаться ему на плечо, цепляясь коготками за водолазку. — Ты… знаешь, как с ним обращаться? — спросил Федор, осторожно страхуя котенка, когда тот залез ему на руку и вцепился в нее мертвой хваткой. Он не выглядел напуганным или злым, скорее встревоженным. Федор, аккуратно спустив его, позволил уползти на диван, но все ещё пристально следил за ним, протягивая руки каждый раз, когда котёнок подбирался слишком близко к краю. — Ну типа. Прочитал несколько статей, вроде не угробим, — Коля потёр рукой шею и улыбнулся, наблюдая за тем, как хмурый и вечно серьезный Федор печется о маленьком чернильном пятнышке. Они подходили друг другу по цветовой гамме, только вот характером котик был больше в Гоголя, раз тоже пытался укусить пальцы Федора и прыгал по нему. — Как назовем? Федор пожал плечами, улыбнувшись, когда котёнок зацепился за край подушки, а затем принялся кусать ее и бить маленькими лапками. Он осторожно убрал подушку и притянул котенка к себе, оглядывая ещё раз. — Маленький совсем, месяц наверное только. Пусть будет… Сушкой? — Сушкой? — он хмыкнул, переспрашивая. Федор серьезно на него посмотрел и кивнул. Коля улыбнулся ещё шире, обнаружив у себя не тридцать два зуба для улыбки, а все сорок, и осторожно погладил теперь-уже-Сушку по спине, а тот сразу же переключился на новую жертву и попытался напасть на Колю. Тот постучал пальцами по дивану, заставляя Сушку весело носится туда-сюда, и мяукнул ему. Котёнок недоуменно остановился и, глядя на него, склонил голову, а Федор хмыкнул. Наигравшись с одним котом, Коля склонился и чмокнул в нос второго, чуток побольше, на что тот улыбнулся, но не замурлыкал. Плюхнувшись рядом с ним, Коля снова включил фильм, который стоял на паузе, и закинул руку Федору за спину, чувствуя, как он тихонько играет с шуршащим под боком Сушкой. *** Федор спрятал зевок в кулаке, лениво зажмурившись. Он привалился плечом к данному косяку, наблюдая за Гоголем на кухне, и шмыгнул носом. Коля обернулся на звук и заспанно улыбнулся. На щеке у него гордо красовался след от подушки, а растрёпанная коса без резинки держалась на одном честном слове. Федор оторвался от двери и, чмокнув его в щеку, упал на стул. Часы так и показывали вчерашнее время, но солнце стояло выше полуденного. — Кофе? — Федор кивнул, улыбнувшись, а Коля зашумел кофеваркой. Его руки бегали по ящикам, то и дело переставляя туда-сюда пустые и не совсем банки с непонятным наполнением. В огромной светлой футболке и таких же огромных пижамных штанах он выглядел так, словно вылез из рекламы какого-нибудь йогурта или хотя бы шоколада. — Где кошак? — Спит у себя, — он пожал плечами, оглядываясь в коридор, из которого был виден кусочек спальни. Где-то там в углу стояла наскоро переоборудованная коробка с горой подушек, лоток и вода. Коля пробурчал что-то о том, что, ах, уже и «у себя», но, судя по голосу, улыбался. Федор оглядел остатки еды после вчерашнего, которые Гоголь перенес на кухню, пока он спал. Какой-то салат, спрайта на дне, два куска пиццы, один гордый бутерброд и несколько ложек оливье, которые остались от целого тазика. Он осторожно подцепил пальцами последний бутерброд и, понюхав его, откусил небольшой кусочек. Удостоверившись, что не отравится, Федор принялся медленно жевать засохший хлеб, проверяя сообщения за ночь. Несколько запоздавший поздравлений и просьба забрать посылку с почты. Коля со стуком поставил перед ним чашку и, чмокнув в нос, упал на стул напротив, схватив кусок пиццы. Он уткнулся в телефон и сунул кончик слайса в рот, о чем-то неразборчиво мыча. Федор сделал глоток кофе и улыбнулся. Двойной с молоком. Впервые заказал его при Коле пять месяцев назад, на одном и первых недосвиданий-передружеских встреч. — Коль, — Гоголь угукнул, не отрываясь от телефона. Федор постукивал пальцем по чашке, слушая, как за спиной просыпается новый январский город. На улице пахнет снегом и головной болью, а языке тает таблетка аспирина, от рук несёт салатами и шея всё ещё чешется после мишуры. И Федор впервые в своей жизни часть этого. Часть праздника и часть отходняка после него. — Я тебя люблю, Коль. Он поднял голову, удаленно разглядывая замолчавшего Федора, и улыбнулся. В улыбке этой было больше, чем во всех признаниях, стихах и песнях мира, потому что улыбался он только для одного единственного человека, и больше ни для кого он не будет улыбаться так ярко и счастливо. — Я тебя тоже.