Близкие связи

      Аллен…прошу тебя. Прошу только об одном…       Судорожно вздохнув, Аллен проснулся, не понимая, где находится. Перед глазами все ещё стояла безумная картина. Та самая картина. Он вскочил на ноги, зацепившись носком за ножку стула, и больно впечатался спиной в стену.       Нет-нет-нет. Ему кажется. Это всего лишь сон.       Его трясло. Влажная рубашка неприятно липла к телу. В воздухе витал сладковатый тошнотворный душок.       Все внутри кричало: надо бежать.       Аллен…       Сердце в ужасе ухнуло о рёбра. Кавендиш закрыл уши, словно напуганный ребенок, и беспомощно сполз на пол, сжавшись всем телом.       Аллен… — Нет! — из груди вырвался крик. — Замолчи! Тебя нет!       Аллен…прошу       Этот голос. Едва различимое эхо, пытающееся дотянуться до него из прошлого. Чтобы впиться в него и разорвать на части.       Он тяжело задышал, выставив перед собой руку. Усилием воли открыл глаза и быстро заозирался по сторонам в поисках источника звука. Его преследовало стойкое ощущение, что он не один. Что за его плечом кто-то стоит. Стоит и нашептывает ему. Нашептывает голосом, который он бы узнал, даже если бы потерял последние остатки рассудка.       Но никого не было. Ни живой души, ни мертвой, ни какой бы то ни было ещё. Только он один, съежившийся в углу своего рабочего кабинета.       Пульс отдавал набатом в ушах, а страх жег легкие изнутри.       «Это он. Он приходил ко мне», — Аллен продолжал осматривать окружение, лупая глазами, как безумный.       В конце концов его блуждающий взгляд упал на гору пустых бутылок, валяющихся возле стола. Целая дюжина — не меньше. Замерев на несколько мучительно долгих секунд, Кавендиш испустил нервный смешок, закрывая бледное лицо ладонью.       «Допился. Ты совсем допился, идиот».       Закашлявшись, Аллен зашелся лаящим смехом, распластавшись спиной на полу. Он не просыхал с тех пор, как вернулся с приема Генриха Нойманна. И на пятый день к нему пожаловал незваный гость — видать, крыша совсем поехала от алкоголя и липроина. Семь лет завязки — и все впустую. Чертыхнувшись, Кавендиш попытался глубоко вдохнуть, кое-как унимая нервный приступ хохота.       Была бы на то его воля, он бы на порог к Нойманну не сунулся, но отец, конечно, у него не спрашивал. Как, впрочем, и всегда. Правда глупо было винить его в собственном срыве — это был привычный способ справляться с трудностями, к которому Аллен стал прибегать, едва ему стукнуло двадцать.       Поэтому, вернувшись с приема, он не стал долго раздумывать.       Мило разговаривать с надушенными аристократами и тянуть вежливую, тщательно отрепетированную улыбку рядом с Евой — это одно, а вот столкнуться лицом к лицу с Кейрой Шварц — совсем другое. К такому он оказался совершенно не готов. Как и оказался не готов увидеть её надрывную истерику, с криками и слезами.       Одну такую Аллен на всю свою жизнь запомнил. Правда в этот раз она хотя бы не кричала, что убьет себя.       Все те годы, что они не виделись, он старался верить в то, что Кейра нашла в себе силы простить и отпустить. И эта внезапная встреча открыла ему суровую реальность: ничего она не простила и не отпустила. После стольких лет. Ни-че-го.       Собравшись с духом, Кавендиш приподнялся на локтях и сел. Комната поплыла, подергиваясь белыми волнами, и к горлу подступил кислый ком. Прикрыв рот ладонью, Аллен прошептал, обращаясь в пустоту: — Прости меня… Людвиг. Прости.       Пустота не ответила. *** — Аллен. Вставай. Мы уходим.       На плечо легла чья-то сильная рука. Его попытались поднять, но Аллена мутило так сильно, что ни ноги, ни язык не слушались. Он пробормотал что-то нечленораздельное и мешком завалился набок. Услышал в ответ тихие ругательства и звуки удаляющихся шагов, за которыми последовал короткий щелчок открывающегося окна. Комната стремительно наполнилась свежим воздухом, и от этого его замутило ещё сильнее. Аллен закашлялся, хватаясь пальцами за грудь, и в следующую секунду его вывернуло. Горло свело от режущей боли, и в нос ударил мерзкий кисловатый запах.       После этого его снова обхватили за плечи и рывком усадили на колени. Кавендиш попытался сдержаться, жмурясь и отчаянно хватая ртом воздух. Рубашка, которую он не менял уже несколько дней, забрызгалась рвотой. Как и руки, которые он, к своему стыду, не успел вовремя убрать.       В таком состоянии его и нашел Людвиг. Лежащим на засаленном вонючем матрасе, прокуренного и в собственной блевотине.       Аллен потом часто вспоминал тот день. Вспоминал о том, как Людвиг приехал за ним на окраину Митры, как накинул свой пиджак ему на плечи и аккуратно приобнял, помогая встать на ноги.       Аллену тогда почему-то очень хотелось расплакаться, но он не понимал, почему. Когда он уходил на ту жуткую, грязную квартиру вместе с заядлым нарколыгой по имени Митч, ему казалось, что никому не придет в голову его искать. А спустя два дня забытья он вдруг услышал голос Людвига Шварца. Уверенный, твердый голос, который звал его с собой.       Он посадил его в экипаж и отвез к себе домой. Конечно, по пути он много ругался: читал морали, напоминал о жене, которая недавно потеряла их неродившегося ребенка и пугал самыми жуткими последствиями употребления, — десять лет отцовства для него явно даром не прошли. Но Аллен не мог на него злиться. Не мог. Он смиренно выслушал все, что Людвиг тогда сказал, а после дрожащим голосом произнес: — Спасибо, что забрал меня.       Больше Людвиг не ругался. И даже позволил ему остаться на какое-то время, чтобы тот смог прийти в себя. Они оба понимали, что ни его отцу, ни его жене, пережившей горе, не стоило видеть Аллена в подобном состоянии. Он и сам не хотел их видеть. Возможно, поэтому и ушел.       Но это было неважно.       Людвиг часто пропадал на работе, так что больше самого Аллена его внезапному переезду оказалась рада Кейра: у ее отца было мало времени на совместные игры, и Кавендиш стал для этого прекрасной заменой. Она без конца просила его поиграть с ней то в шахматы, то в прятки. Ей было плевать на его изможденный вид, казалось, она этого даже не замечала.       Кейра гордо рассказывала ему о том, как её хвалят учителя, и что в будущем она обязательно станет известной певицей и пианисткой, а папа будет приходить на все-все её выступления. Аллен ей поддакивал: конечно, как же иначе? Людвиг был хорошим отцом — он все делал, чтобы им быть. Баловал подарками, возил в город на праздники, выкраивал время, чтобы почитать ей или поиграть вместе на пианино. И, конечно, исправно посещал каждый её концерт.       Но иногда он мог без предупреждения не прийти вечером домой. И Аллен этому нисколько не удивлялся, потому что знал Людвига многие годы. Он видел его горящие глаза в моменты, когда на него снисходило вдохновение — тогда он мог сутками напролет не отрываться от дела: записывал, играл, правил и снова записывал. Его было силком от инструмента не оттащить. Но как объяснить это десятилетней девочке, которая несколько часов ждала его дома, а он просто брал и исчезал?       Однажды Аллен застал Кейру тихо плачущей на лестнице, в обнимку с плюшевой игрушкой, и у него сжалось сердце. А после поднялась бурная волна негодования и злости: как Людвиг мог не думать об этом? Не думать о том, что его ждут, не думать о том, что он причиняет боль? Выбирать провести лишний вечер за дурацкими клавишами вместо того, чтобы обнять собственную дочь?       Хотя это, пожалуй, было в его характере. Уж Аллен-то знал. Но не ему было жаловаться на человека, который вытащил его из притона и пустил в свой дом. Так что он только молча наблюдал.       Пока не произошло то, о чем он молчать уже не мог.       В один из вечеров Кейра попросила почитать ей что-нибудь. Это была рядовая просьба, которая не предвещала ничего плохого. Аллен подошел к широкому книжному шкафу, располагавшемуся в кабинете Людвига, и принялся перебирать разноцветные книги в поисках чего-то интересного для ребенка. Там было множество увесистых томов, связанных с историей музыки, и Кавендиш в какой-то момент уже отчаялся и собирался пойти искать в другом месте, но внезапно его внимание привлекла потрепанная черная обложка. Она казалось странной, и он даже не мог понять, почему. Когда он вытащил её с полки, то обнаружил, что на ней не было никаких опознавательных знаков — ни названия, ни автора — только черная бумага, закрывавшая твердый переплет.       «Наверное, чтобы не протерлась», — подумал он, аккуратно отодвигая бумагу в сторону.       Под ней красовалась надпись, ровно выведенная золотыми чернилами: «Клавишные музыкальные инструменты».       Аллен понял не сразу. Первые несколько секунд его мозг ещё пытался списать все на дурацкую случайность. Обман зрения. Галлюцинацию. Что угодно, господи, что угодно.       Но осознание пришло. Как бы он ни старался себя переубедить. В голове крутился один единственный вопрос:

На каком языке он только что это прочитал?

      Сердце бешено забилось в груди. Книга выпала из его рук, звонко ударившись корешком об пол. Шумно выдохнув, Аллен отшатнулся от нее, как от смертельной отравы.       Откуда…откуда это здесь? Откуда это в доме у его лучшего друга? Почему…       Кавендиш часто задышал, уперевшись ладонью в тумбу.       «Спокойно, — твёрдо сказал сам себе, прикрывая глаза, — ты ещё ничего не знаешь. Мало ли… мало ли почему, правда? Нужно сначала разобраться».       А нужно ли?       Аллен метался, совершенно сбитый с толку. А нужно ли ему разбираться? Может, стоило просто кинуть проклятую книгу в огонь — и делу конец? Никто больше её не увидит.       А вдруг есть ещё?.. — Твою мать, — простонал Аллен, изо всех сил впечатывая кулак в тумбу. — Твою мать, Людвиг! Какого хрена?!       А, может, оставить все, как есть? Сделать вид, что ничего не было? Что он не находил долбаную запрещенную книгу у него в шкафу?       Нет. Исключено. Если в Стенах существовал человек, который должен был знать о таких вещах, то это был он. Аллен, мать вашу, Кавендиш.       Людвиг в тот день вернулся домой за полночь, так что у Аллена было достаточно времени, чтобы хорошо продумать то, на что он будет давить. Он был настроен решительно, как никогда.       Теперь настал его черед ругаться и читать морали. — А это не подождет до утра? — Шварц удивленно изогнул бровь, устраиваясь на диване в гостиной. — Что случилось? — Это ты мне скажи, — Аллен покрутил книгой перед своим лицом, бросая её на стол. — Нашел сегодня в твоем кабинете.       Людвиг практически не изменился в лице. Едва заметно ухмыльнулся, потирая переносицу, словно это был будничный разговор о погоде. — И? — он закинул ногу на ногу, откидываясь на спинку. Аллен вскипел. — И?! — Кавендиш нервно всплеснул руками. — И то, что нам запрещено хранить такое! А если бы это нашел не я, а кто-нибудь другой? Об этом ты подумал? — И кто может найти её в моем доме? — все так же спокойно ответил он. — Ты сам-то себя слышишь? — Людвиг, — Аллен медленно выдохнул, успокаиваясь. — Прошу, скажи мне, что больше я у тебя здесь ничего такого не найду.       Он долго смотрел ему в глаза, ожидая ответа. И с каждой последующей секундой его надежды неумолимо таяли. Шварц молчал.       Тогда Аллен решил надавить посильнее: — Твоя дочь любит читать. Если ты не в курсе. — Я в курсе всего, что любит моя дочь, — сощурившись, холодно процедил он. — Она не заходит в мой кабинет без разрешения. — И ты не допускаешь мысль, что десятилетний ребёнок может тебя однажды не послушаться? — Аллен, — вздох. — Не пойму, что ты хочешь от меня услышать? — Ты ведь знаешь, что за такое светит? — Знаю.       Он ответил, не раздумывая. Конечно, он знал. Знал и всё равно делал. Гребаный эгоист, не привыкший ни в чем себя ограничивать.       Аллен с силой сжал челюсть, давя в себе желание что-нибудь пнуть. — Неужели ты и правда веришь в эту чушь? — он помотал головой, уставившись прямо перед собой. — Кто дал тебе это? — он кивнул в сторону книги. — Какой-нибудь поехавший фанатик? — Чушь? — Людвиг громко усмехнулся, потянувшись за книгой. Он открыл её на середине, сосредоточенно перебирая страницу за страницей. — А это тогда что? Тоже чушь?       Кавендиш неохотно посмотрел на жирную иллюстрацию, занимавшую целый разворот. Это был странного вида инструмент, с клавишами по бокам и какими-то длинными линиями посередине. Он впервые такой видел. — Это просто картинка.       Людвиг язвительно хмыкнул.       Конечно, это была не просто картинка. Они оба это понимали, и Аллен — в особенности. При других обстоятельствах он бы, возможно, даже заинтересовался. Но обстоятельства сложились так, что ему приходилось кривить лицо и закатывать глаза, делая вид, что все это — полная херня. — Разуй глаза, Аллен! — Людвиг тряхнул книжкой, раскрывая ее на столе. — Это совершенно новый инструмент. И он здесь не один, есть ещё. Нужно быть дураком, чтобы не поверить. — Нет, — он настойчиво продолжал гнуть свое. — Дураком нужно быть, чтобы увидеть пару картинок и тут же уверовать в бог знает что. — Ты ещё столького не знаешь, — тяжело выдохнув, протянул Шварц.       Какая же ебаная ирония. Цирк. Аллен бы от души посмеялся, если бы не приходилось отыгрывать свою заученную роль. Он-то как раз знал. Знал, что делают с людьми, которые суют нос, куда не следует. Отец ему рассказывал. И показывал.       А Людвиг… Людвиг был упрямым идиотом. Идиотом, который хранил запрещенные книги в собственном доме и не видел в этом никакой проблемы. Самоуверенный до тошноты.       Аллену хотелось выть. Хотелось забыть этот кошмарный день и жить в неведении, как раньше. Лучше бы он до сих пор валялся на грязном матрасе в луже из собственной блевотины, чем обсуждал с Людвигом марлийские книжки и делал вид, что не понимает, о чем идет речь. — У тебя дочь.       Он глухо повторил, уже особо ни на что не рассчитывая. Он вдруг понял, что ошибался. Хотя, нет — не ошибался — посмотрел правде в глаза. Людвиг не был готов поступаться собственными желаниями. В отличие от Аллена, он всегда шел напролом и получал то, что хотел, поэтому и был лучше него во всём.       В груди завихрилась жгучая ярость. Кавендиш сцепил зубы, сжимая пальцы в кулаки.       Ну и наплевать. Пускай так. Пускай он слабый, зависимый и жалкий. Зато он никогда не стал бы уводить женщину у своего лучшего друга и не подвергал бы жизнь дочери опасности ради призрачных картинок из книжек. — Я знаю, — раздраженно выдохнул Шварц. — И она для меня важнее всего.       «Врешь».       Аллен едва не проговорил это вслух, но в последний момент сдержался. В этом все равно не было никакого смысла.       Повисла напряженная тишина. Разговор явно подошел к концу, но никто из них не решался это признать.       Неожиданно со стороны лестницы послышался шорох, как будто кто-то пытался тихо подобраться ближе. Они оба синхронно посмотрели вверх и увидели Кейру. Она сонно терла глаза, переступая босыми ногами на месте и волоча по полу мягкую игрушку. — Папа?.. Ты вернулся?       Людвиг сорвался с места, быстро направившись к ней. — Зайчонок, — поднявшись, он тепло улыбнулся, прижимая Кейру к себе, — ты чего не спишь? — А я тебя жду.       Кейра трогательно уткнулась носом ему в плечо, обхватывая Людвига за шею, когда он поднял её на руки. — Пойдем, — он слегка прикоснулся губами к её светлой макушке. — Я тебя уложу. — Спокойной ночи, дядя Аллен, — закрывая глаза, внезапно пробормотала она.       Случайно брошенная невинная фраза почему-то заставила Аллена вздрогнуть. За ребрами неприятно заскребло.       Ну, зачем, Людвиг? Зачем ты так поступаешь? — Спокойной ночи, Кейра.       Проводив их обоих взглядом, он обессиленно повалился на диван, пряча лицо в ладонях.       Если его отец узнает… Если узнает, что его лучший друг, ещё и прямо у него под носом…       Он вцепился себе в волосы, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Нет. Этому не бывать. Он ни за что не позволит этому случится. Никогда. Он защитит. Защитит их обоих. Завяжет с липроином и возьмет свою жизнь под контроль. Будет пристально наблюдать и в случае чего… в случае чего он все исправит.       Той ночью Аллен бесконечно клялся в этом самому себе.       Тогда он ещё не знал, что не умеет сдерживать клятвы.